Духовенство в 1812 году

Печать и PDF
Публикатор: 
Опубликовано: 
25 февраля 2012

Очерк А. Амфитеатрова «Духовенство в 1812 году» (1912) продолжает серию очерков «Наполеон – Пугачёв» (Современник. 1911. Кн. 10), «Лев Толстой и Александрово воинство» (Современник. 1911. Кн. 11) и представляет собой одну из частей масштабного исследования «Очерки по истории русского патриотизма (1812 год)», посвящённого малоизвестным аспектам историографии Отечественной войны. В очерке «Наполеон – Пугачёв» А. Амфитеатров, обращаясь к мемуарным свидетельствам и историческим документам, в частности, утверждал, что московским генерал-губернатором Ф. В. Ростопчиным и его  «вдохновительницей»  великой княгиней Екатериной Павловной руководила в борьбе с Наполеоном не патриотическая идея, а боязнь «пугачёвщины извне», т. е. освобождения крестьян от крепостного права, которое «совершалось уже самым занятием русской территории французскими войсками» (Горький и литературная журналистика начала XX века. Неизданная переписка. – Литературное наследство. Т. 95. М.: Наука, 1998).
Очерк «Духовенство в 1812 году» апеллирует к двум упомянутым работам и раскрывает историю внутренних взаимоотношений духовенства на примере описания судеб его отдельных представителей (Варлаама Шишацкого, о. Никифора Мурзакевича и др.), а также перипетиям отношений духовного сословия со светской властью.

Публикация приурочена к 200-летию Отечественной войны 1812 года.
Публикуется по: Собрание сочинений А. В. Амфитеатрова. Т. 23. Русские были. – СПб.: Книгоиздательство «Просвещение», б. г. [1911 – 1916].

   

Из всех русских сословий, терпевших сто лет тому назад злое горе Отечественной войны, духовенство явило себя наименее активным. Деятельность его под военной грозой была настолько ничтожна, что, например, Толстой в «Войне и мире» мог весьма спокойно обойтись без духовного сословия, не только не выведя на сцену ни одного его представителя, но даже и не упоминая о нём, словно его совсем в это время в России не существовало. Правда, что «Войну и мир» писал ещё не тот Толстой, который бежал от Долго-Хамовнического переулка и Ясной Поляны, но Толстой-аристократ, с весьма типическим сосредоточением наблюдательного интереса на жизни и психологии собственного класса и весьма чуждо скользивший по жизни и психологии классов низших. Правда, что поэтому оказались у него в романе не более, как хористами и статистами, также и мужик, и солдат, и демократ-офицер. (См. о том в моём «1812 годе» [1], главы «Наполеон-Пугачёв» и «Александрово воинство»). Но, всё-таки, наличность ролей мужика, солдата и армейского офицера настолько настойчиво выпирала вперёд и заявляла свои права, что великий реалист не мог её обойти, не изменив правде художественного творчества, и, хотя изобразил участие это далеко не в той значительности, которой оно заслуживало, и не в тех бытовых условиях, в которых они переживались, – тем не менее, роли названных групп в великой драме «Войны и мира» наглядны, существование и деятельность их отмечены и характеризованы. Духовенство же из «Войны и мира» словно сквозь землю провалилось: нет его, да и только. Если бы не мельком обозначенный молебен на поле будущей Бородинской битвы пред иконой Смоленской Божьей Матери, можно было бы подумать, что действие происходит не в православной и богомольной России, а в государстве, где церковь упразднена, либо, по крайней мере, стала делом частного интереса и не имеет никакого общественного значения. Не может быть сомнения в том, что в такую грубую ошибку наблюдения Толстой впасть не мог. Тем более что религиозные настроения его героев и, в частности, их церковная богомольность занимают в романе довольно много места: говенье Наташи Ростовой, встреча в церкви Николая Ростова и княжны Марьи и т. д. Нет, если творческий инстинкт Толстого обошёл духовенство 1812 года, как пустое место, ничего в нём не приметив достойного типически войти в эпопею «Войны и мира», то это потому, что место, и в самом деле, было порядочно-таки пусто. По крайней мере – поскольку мог о нём знать Толстой в период создания «Войны и мира», во второй половине шестидесятых годов, когда мемуарных материалов о 1812 годе было ещё очень мало, а использование тех, которые были доступны, стеснялось цензурными условиями. Разумеется, если бы новый Толстой начал писать новую «Войну и мир» (я не раз уже говорил в печати, что это – мало сказать: желательно, – необходимо!), – он не только не обошёлся бы, а не мог бы, не имел бы права обойтись без фигуры священника Никифора Мурзакевича в горящем Смоленске, без странной фигуры могилёвского архиерея-изменника Варлаама Шишацкого, без не менее странной присяги, к которой приводит москвичей Ростопчин<,> заставил<в?> полуживого от дряхлости митрополита Платона; без оробевшего Августина и т. д. Всё это, 50 лет тому назад или лежало в совершенной сокровенности, под спудом, или не могло быть использовано, в тогдашних цензурных рамках, как материал для художественного воспроизведения. Но, и за всем тем, после полувековой разработки документов и преданий 1812 года, нельзя не признать окончательно и бесповоротно: поразительно бедно и бесцветно было участие русского духовенства в событиях Отечественной войны. Если это и не вовсе пустое место, то, во всяком случае, пустырь, на котором редко-редко когда мелькнёт человеческая фигура, достойная исторического внимания. Считать последние приходится единицами.
Это обстоятельство тем более странно, что плохо мирится с господствующей ролью духовенства в другую лихую годину русского государства, когда отечество потребовало дружных патриотических усилий от всей земли: в годину 1612 года. Там и Гермоген, и Авраамий Палицын, и архимандрит Дионисий, и громадный коллективный подвиг Троицкой лавры, и, наконец, – с верхов вниз, – полулегендарный поп Ерема (он же Емеля) со своими «шишами», гверильяс в рясе, полугерой, полуразбойник, о котором мы с детства извещались бессмертным (хоть ты что!) «Юрием Милославским» и о котором народная песня ещё в XIX веке не забывала – пела:

Ехала свадьба, семеры сани,

Семеры сани, по семеру в санях,

Семеры пешками, а все с бердышками,

Семеро верхами, и все с мешками.

Навстречу той свадьбе поп-от Емеля,

Поп-от Емеля, крест на ремени,

Крест на ремени полуторы сажени:

«А Бог же вам в помочь, духовные дети,

Духовные дети, в чужие-то клети,

В чужие-то клети, молебны пети.

Добро-то берите, а душ не губите».

Судя по тому, что в вариантах этой песни меняются имена: поп Ерема, поп Емеля, поп Семён, – это образ собирательный и много такого попа было – «с крестом на ремени в полторы сажени»… Куда же он, этот поп удалец, за два века между двумя лихолетьями исчез? Что его выморило из русской земли?

Деньгами духовенство пожертвовало довольно крупно и перед вторжением неприятеля, и по изгнании его за пределы России. По крайней мере, – крупно на первый взгляд. Ниже будет объяснено, почему требуется такая оговорка. Но жертвовали в казённом, бюрократическом порядке – духовным ведомством, а не духовным сословием. По обнародовании Высочайшего манифеста 6 июля 1812 года, «Святейший Синод поставил себе первым долгом пролить к Господу Богу тёплые молитвы и сделал распоряжения о повсеместном молебствии. Сверх того, для споспешествования общему делу, определено им было: 1). Из прибыльной суммы, получаемой от свечной продажи в церквах, отдать в пособие к составлению новых сил полтора миллиона рублей, из коих одну половину на Петербургское Ополчение, а другую на Московское. (Об этом пожертвовании см. ниже). 2). Пригласить всё духовенство и мирян к пожертвованию деньгами и серебряными и золотыми вещами; причётников, детей священно- и церковнослужителей, находящихся при отцах, и семинаристов, не выше риторического класса, увольнять по желанию в ополчение, давая им от церкви пособие на одежду и продовольствие, поступающим в ополчение объявлять, что ежели по окончании войны возвратятся они к прежним местам, то их служение не будет оставлено без уважения, а дабы остающиеся после некоторых из них семейства не терпели нужды в содержании, то не лишат их доходов, следующих на часть поступающим в Ополчение. 3). В первый воскресный и праздничный день, перед начатием обедни, обнародовать Манифест чтением в церквах; потом отправить молебное пение, совершаемое о победе на супостаты, и служить сей молебен ежедневно с коленопреклонением. 4). После объявления в церквах Манифеста прочесть следующее воззвание Синода:

«По благодати, дару и власти, данным нам от Бога и Господа нашего Иисуса Христа. Его великим и сильным Именем взываем ко всем благоверным чадам Российской церкви.

С того времени, как ослеплённый мечтою вольности народ Французский испровергнул Престол единодержавия и алтари Христианские, мстящая рука Господня видимым образом отяготела сперва над ним, а потом, чрез него и вместе с ним, над теми народами, которые наиболее отступлению его последовали. За ужасами безначалия следовали ужасы угнетения. Одна брань рождала другую, и самый мир не приносил покоя. Богом спасаемая Церковь и Держава Российская доселе была по большей части сострадающей зрительницей чуждых бедствий, как бы для того, что тем более утвердилась во уповании на Промысл, и тем с большим благодушием приготовилась сретить годину искушения.

Ныне сия година искушения касается нас, Россияне. Властолюбивый, ненасытный, не хранящий клятв, не уважающий алтарей враг, дыша столь же ядовитою лестью, сколько лютою злобою, покушается на нашу свободу, угрожает домам нашим, и на благолепие храмов Божиих ещё издалеча простирает хищную руку.

Сего ради взываем к вам, чада церкви и Отечества. Приимите оружие и щит, да сохраните веру отцов наших. Приносите с благодарением Отечеству те блага, которыми Отечеству обязаны. Не щадите временного живота нашего для покоя Церкви, пекущейся о вашем вечном животе и покое. Помяните дни древнего Израиля и лета предков наших, которые о имени Божием с дерзновением повергались в опасности и выходили из них со славою.

Взываем к вам, мужи именитые, стяжавшие власть или право на особенное внимание своих соотечественников: предшествуйте примером вашего мужества и благородной ревности тем, которых очи обращены на вас. Да воздвигнет из вас Господ новых Навинов, одолевающих наглость Амалика, новых Судей, спасающих Израиля, новых Маккавеев, огорчающих Цари многи и возвеселяющих Иакова в делах своих.

Наипаче же взываем к вам, пастыри и служители алтаря. Якоже Моисей во весь день брани с Амаликом не восхотел опустить рук, воздеянных к Богу, утвердите и вы руки ваши к молитве, доколе не оскудеют мышцы борющихся с нами. Внушайте сынам силы упование на Господа сил. Всех научите словом и делом, не дорожить никакой собственностью, кроме Веры и Отечества. И если кто из сынов Левитских, ещё не определившихся к служению, возревнует ревностью брани, благословляется на сей подвиг от самой Церкви.

Всем же и каждому, о имени Господа нашего, заповедуем и всех умоляем блюстися всякого неблагочестия, своеволия и буих шатаний, пред очами нашими привлекших гнев Божий на языки; пребывать в послушании законной от Бога поставленной власти; соблюдать бескорыстие, братолюбие, единодушие и тем оправдать желание и чаяния взывающего к нам, верноподданным своим, Богом помазанного Монарха Александра.

Церковь, уверенная в неправедных и не Христолюбивых намерениях врага, не престанет от всея кротости своея вопиять ко господу о венцах победных для доблестных подвижников, и о благах нетленных для тех, которые душу свою положат за братию свою. Да будет, как было всегда, и утверждением и воинственным знамением Россиян сие пророческое слово: о Бозе спасение и слава!» (Михайловский-Данилевский).

Холодное красноречие этого воззвания консисторским языком своим свидетельствует об отсутствии какого бы то ни было одушевления в среде, которою оно было составлено. В главе «Рыцари 1812 года» («1812 год») мною было говорено о «сынах левитских», ещё не определившихся к служению, которые «возревновали ревностью брани», т. е. о семинаристах и молодёжи из духовного звания, поступивших в ополчение. Мы видели, что патриотизм тут играл малую роль: бросились на новый путь карьеры, которую многие и сделали. Был ещё побудительный мотив к этому патриотическому волонтёрству. В предшествовавшие царствования каждая война и даже только возможность войны ставили всех безместных молодых людей духовного звания в опасность угодить под красную шапку. Павел I издал о том указ на другой же месяц своего царствования (в декабре 1796 года), при чём надо отметить: синодское воззвание 1812 года повторило даже некоторые выражения этого указа, который гласил: «усмотрев из синодских ведомостей, сколь великое число состоит священно- и церковно-служительских детей, праздно живущих, при отцах своих, и желая устроить состояние их с лучшею выгодою для общества, как и для них самих, его имп.<ераторское> величество повелел, распределив всех годных из них на штатные места при церквах и в учители духовных и городовых по губерниям училищ, остальных взять в военную службу, где они будут употреблены с пользою по примеру древних левитов, которые на защиту отечества вооружались». Не обошлось без разбора церковников и при имп.<ераторе> Александре. В октябре 1806 года, во время войны с Наполеоном, вышел именной указ: «из оказавшегося по ведомостям за 1805 г., в Синод доставленным, некоторого числа священно- и церковнослужительских детей, не обучающихся в школах и живущих праздно при отцах своих, как для государственной, так и для собственной их пользы учинить разбор на основании прежде бывших, и тех, кои более 15 лет отроду, обратить всех в воинскую службу, менее же 15 лет и знающих грамоте, рассмотрев, каких лет удобнее, отослать в военно-сиротские отделения для обучения их и приготовления на унтер-офицерские места». Разбор продолжался недолго; в следующем 1807 году, по случаю Тильзитского мира, он был отменён, но впечатление его сохранилось, и десятки семинаристов, по тем или иным причинам отстранённых от бездны премудрости, нашли более выгодным застраховать себя от насильственной и долгосрочной солдатчины добровольным зачислением в краткосрочное и несравненно более лёгкое ополчение. Что касается карьерных мотивов, толкавших духовную молодёжь в ополченцы, в них само правительство разбиралось очень хорошо. И – хотя в указе 25 июля 1812 года говорилось: «ежели кто из них пожелает, защищая отечество, идти в новое ополчение, на которое призываются все сословия, таковых увольнять беспрепятственно, и для одежды их и на продовольствие делать пособие из кошельковой суммы, остающейся за содержанием церквей», – однако и теперь это дозволение простиралось только на семинаристов «не выше риторического класса». Юноши, стремившиеся вырваться из закрепощения духовному сословию, сейчас же сумели приспособить себе во благо и это неудачное ограничение. Уже в следующем 1813 году правительство обратило внимание на то, что ученики семинарий нарочно исключались, не доходя до высших классов, чтобы тем беспрепятственнее можно было им выйти из духовного звания для поступления на статскую службу; вследствие этого во всех присутственных местах дозволено было принимать на службу только семинаристов, кончивших полный курс. Что касается самого факта стремления духовной молодёжи к выходу из сословия, то это движение в эпоху Отечественной войны было уже очень старым. В течение всего екатерининского века оно пользовалось всяким общественным поводом, чтобы найти себе выход – из подрясника в сюртук – и иногда принимало размеры массовые. Так было после учреждения о губерниях (1775 г.) и открытия наместничеств, когда потребовалось громадное количество способных людей для пополнения новых присутственных мест, особенно наместнических канцелярий. В 1779 году одна только канцелярия нижегородского наместничества зачислила на службу 155 семинаристов. В 1783 году вытребовано было в учителя народных школ 142 человека «и при том из самых лучших учеников». С 1786 года началось настоящее бегство семинаристов в медицинские училища преобразованной медицинской коллегии. Дело иногда доходило до того, что высшие классы духовных учебных заведений почти пустели, и архиереи чувствовали «значительное затруднение в приискании достойных лиц для занятия священнослужительских мест». Поэтому они, со знаменитым Платоном Левшиным во главе, старались положить на пути увольнительного движения все, зависевшие от них, препятствия. По распоряжению Платона все ученики, переходившие из риторики в философию, должны были давать подписки в том, что они желают остаться в духовном звании. Мысль о том, что воспитанник духовной школы должен готовиться непременно на служение Церкви, для назидания учащихся развивалась даже на публичных диспутах. В 1782 году на публичном собрании московской академии разыгрывался диспут между своими студентами о том, какой избрать род жизни по окончании курса, причём один из актёров, игравший роль благовоспитанного студента, по имени Добросклонина, должен был доказывать другому, игравшему роль Ветренникова, преимущества духовного звания и пред военным, и пред судебным, и всяким другим, которыми оппонент увлекался по свой ветрености (Знаменский). Но движение было настолько сильно, что, ради избавления от бездны премудрости, те, кому не удавалось спастись путём добрым, прибегали к путям злым и заставляли начальство исключать их за нерадивость и дурное поведение. Это «героическое средство» было очень опасно для прибегавших к нему, так как безместный исключенник рисковал угодить в солдаты или быть зачисленным в податное сословие. Тем не менее, исключения из семинарий и академий стали производиться в огромных размерах: например, в 1793 году из московской академии исключено было 146 человек.

Новых Навинов, одолевающих наглость Амалика, Судей, спасающих Израиля, и Маккавеев, огорчающих Цари многи, из сынов левитских в 1812 г. – ни одного не вышло. Безучастие духовенства к Отечественной войне – даже в партизанстве – настолько глубоко, что в 1902 году г. Иван Орловский, печатая в «Истор.<ическом> Вестн.<ике>» заметку о «Дьячке-партизане 1812 года», считал возможным снабдить сообщаемый документ таким присловьем: «Все сословия русского народа в этой войне выставили немало своих представителей, называвшихся партизанами. Имена этих партизанов, не только главных, как Давыдов, Фигнер, Сеславин, но и таких, как гжатская «старостиха Василиса», давно уже получили право полного гражданства в «русских хрестоматиях». До сих пор только не было известно, кажется, ни одного имени партизана из среды духовного сословия. Случайно нам удалось найти указание на то, что и духовенство не отстало от других сословий в народной войне, но также выставило из своей среды партизана, именно рославльского дьячка Савву Крастелева». Это, конечно, ошибочное утверждение, так как давным-давно оглашены партизанские действия дьячка Смирягина, дьячка Рагузина и др. Но нельзя видеть из этого, как мало исторических впечатлений дала памяти общества жизнь духовного сословия под Наполеоновой грозой. При том – взять хотя бы партизанство: дьячок Смирягин, дьячок Крастелев, дьячок Рагузин, – всё низший, крестьянствующий слой сословия, непосредственно задетый мародёрами, поднявшийся на защиту своего, пòтом и кровью политого, земельного участка в одних условиях со смоленским и калужским мужиком. Но, чем выше духовное лицо стоит на лестнице иерархии, тем оно в этот срок равнодушнее к событиям, потрясающим его отечество. Прочитав десятки мемуаров, вышедших из-под священнических и, в особенности, архиерейских перьев, я, с изумлением, должен признать, как общее правило: если в них не звучит вопль, так сказать, шкурный вопль личных потерь, то нет никакого вопля вовсе. Чувство подменено холодным семинарским риторством. Патриотизм – отпискою, в порядке хрии на тему о любви к отечеству – не тому наглядному отечеству, которое сейчас вот, живым телом своим страдает, но к отечеству вообще, к отечеству риторической задачи по Цицерону и Боссюэту. Всё время слышишь чиновников в рясах – и никогда человека, русского, сына отечества. Уйти от этого консисторского равнодушия не умели даже такие всесторонние умники и блестяще образованные, чуткие, тонкие люди, как знаменитый Евгений Болховитинов. От его письма к архимандриту Парфению о занятии Москвы Наполеоном дышит не менее жестоким морозом, чем тот, который погубил Наполеоновы полчища. Риторика, выражающая жалость вчуже прискорбному событию, которое, однако, – не по нашему, а по чужому ведомству. И, если подобное равнодушие расстилалось по высшим слоям сословия, как общее правило, мудрено ли, что кое-где на почве его выросло и кое-что похуже равнодушия, и между чиновниками в рясах нашлись такие, которые оказались весьма способными, не изменяя своему ведомству, весьма спокойно принять, сообразно новым обстоятельствам, новое над собою начальство.


[1] По поводу этой книги – два слова pro domo sua. Встретившая довольно благосклонный приём, работа моя о 1812 годе вызвала, однако, в то же время, упрёки, будто я сгущаю отрицательные черты эпохи, проходя без внимания мимо положительных. Я не заговорил бы об этих упрёках, если бы они исходили только из так называемых «правых» кругов, где патриотический «нас возвышающий обман» всегда ценится высоко, а «низкие (но поучительные) истины» грустной действительности проклинаются, вызывают гнев, злобу и «отвращение». Но дважды случилось мне получить упрёк этот и от людей, вполне способных смотреть прямо в глаза фактам. По-моему, это доказывает лишь одно: что, несмотря на минувший столетний юбилей, общество русское ещё очень слабо знает бытовую историю Александрова века и, не отделавшись от обаяния красивых миражей, с которыми расставаться так часто жалеют даже и не романтики, не достаточно продумало скрытую за миражами действительность. Я предвидел возможность полученных упрёков. И, конечно, следовало бы предупредить их маленьким вступлением к книге, объяснив заранее, что, при составлении своих очерков, я нарочно избегал источников, которых политическая тенденция «враждебна русской славе», и руководствовался исключительно материалом, получившим официальное, так сказать, признание и освещение включительно до русских историков-патриотов. До такой степени избегал, что, право, кажется, за исключением В. И. Семевского, даже ни одного «либерального» историка не случилось мне упомянуть или цитировать. Повторяю: поступал я так преднамеренно, хотя к моему удобству это нисколько не служило. Если, тем не менее, картина получилась невесёлая, – каких ещё доказательств нужно, что и действительность, с которой она писана, была весьма безрадостна? При всей моей отчуждённости от больших русских библиотек, каждую страницу своего «1812 года» я берусь защищать документальными данными – и, при том, ещё раз подчёркиваю, взятыми у писателей и мемуаристов отнюдь не «левых», а самых, что ни на есть «правых». Да, в большинстве случаев, прямые ссылки на них указаны и в тексте. Хотящий видеть да видит.

Ал. Амфитеатров. 1914. 1.31.

Страницы