О Гапоне

Печать и PDF
Публикатор: 
Опубликовано: 
19 июня 2014

Промелькнувшие эпизоды эпохи 1905 – 1906 годов в связи с изображением портретов таких личностей, как Гапон Георгий и Хрусталев-Носарь, которые сыграли в истории освободительного движения да и в истории России огромную роль, занимают внимание не только бытописателей, но и публику, живую свидетельницу того, что тогда казалось героическим, уносившим каждого из нас ввысь, а теперь представляется обыденным и бесцветным.

Но то, что пишется о Гапоне, включая заграничные записки его самого о себе, недостаточно характерно.

Впрочем, быть может, и я, дав несколько беглых штрихов в дополнение к уже появившемуся в печати относительно роли Гапона, не буду достаточно изобразительным и не вселю в читателей того убеждения, какое у меня царило и остается до сих пор, а именно, что сам Гапон – совершенная случайность, выдвинутая массой обстоятельств, неожиданных и исключительных; поэтому лично он не внес в историю «освободительного движения» ровно ничего и во-вторых, что до 9-го января он не был, как утверждают одни, ни вождем революции, ни тем охранником, каким его представляют другие.

________

 

Неудачи японской войны подняли такое возбуждение в массах и среди интеллигенции, которое не поддается учету и которое еще даст почувствовать себя. Негодование против правительства и элементов, составлявших его, принимало угрожающий оборот – все прорехи нашего строя раскрылись как-то вдруг, и в них виднелись зияющие раны, покрытые червями. Естественно, что за взрывом возмущения следует мысль о том, как исправить дело, и, как всегда, в таких случаях, рождается предположение, что любой из нас, вооруженный властью и денежными средствами, может управиться, если не с государством, то, во всяком случае, с целой отраслью управления, лучше, нежели те генералы и гофмейстеры, которые еще тогда властвовали, при полной неограниченности их аппетитов, над Россией.

И все эти съезды и союзы, столь характерные, для 1904 – 1905 г. Подготовляли естественную почву для какого-то выступления, шумного, кровавого… Товарищеские обеды и банкеты инженеров, адвокатов, земских деятелей, профессоров, в конце 1904 года стихийно охватившие всю Россию и неизменно заканчивавшиеся исповеданием «платформ», как было принято выражаться тогда, – они, точно тучи, несли с собой будущую грозу и дождь и молниеносные удары. Первый земский съезд [1] 6 – 8 ноября 1904 г., впечатление от которого было громадным, постановил определенно, что «правильное развитие государственной жизни и общественной, возможно лишь при условии живого и тесного общения государственной власти с народом, для чего необходимо участие народного представительства, как особого выборного учреждения».

Еще свежи были слова, сказанные земствам с высоты Престола о «бессмысленных мечтаниях», но уже 12 декабря 1904 года последовал Высочайший указ Сенату, в котором одобрялись постановления земского съезда, признавалась необходимость охранения полной силы закона земских учреждений, освобождения печати от стеснений, уничтожения чрезвычайных мер по охране и т. д. – словом, признавалось все, что было признано недопустимым. И вместе с тем в специальных правительственных сообщениях от 14 дек., – значит, немедленно за указом, – было объяснено, что подобные меры будут проведены в жизнь самим правительством, без участия общественных сил.

Это было своего рода вызовом. И с этого момента начинается вдохновенная мобилизация сил в общественных слоях. Правительство же, как всегда, продолжало оставаться на почве бумажного красноречия и действовать, как начало задерживающее, не идущее впереди движения. Мобилизация шла в двух направлениях – пропаганды среди мелких полуинтеллигентных служащих в предприятиях по преимуществу промышленного характера и в воздействии на рабочие массы. И там, и тут успех был обеспечен, ибо даже в скромной мере и форме предъявлявшиеся материальные требования этих классов никогда не получали удовлетворения, а полуинтеллигентность, сближавшая их с культурными и влиятельными общественными слоями, внушала преувеличенное представление о своих силах. И вот на этих группах нашей государственной и общественной жизни и было мыслимо базировать выступление.

Интеллигенция же у нас всегда отличалась духовной импотентностью. В сущности, если бы подсчитать все то, что ею сказано, что ею написано, передумано и выстрадано, то наша Империя, орошенная всеми этими думами и мечтами, должна превзойти Европу своим цветущим состоянием. Но так как характерной особенностью нашей интеллигенции – куда входят и евреи, и поляки, и немцы, и кавказцы – является ее непримиримая отвлеченность и искание правды и принципов, там, где необходима сила и действие, то непременно, и каждый раз в дни подъема стихийных сил нации, решительный удар прошлому наносят не те элементы, на которых предположено опереться, а вожаки грубой не дисциплинированной толпы, годные для разрушительных целей, но неспособные к созиданию чего бы то ни было. Стоит вспомнить, какими красноречивыми ораторами, превосходными политическим мыслителями и знатоками государственного права обладали мы в многочисленных союзах того времени адвокатов, фармацевтов, женского равноправия, равноправия евреев и т. д. Какой превосходный цветник умов и талантов собирался на съезде, но где они? Увы! Имена их и речи забыты, и остались бессмертными только Гапон и Хрусталев-Носарь. Ибо они, как дети, безумную мечту превращали в действительность. Они умели дерзать.

________

 

Начиная с 1899 года, со знаменитого избиения молодежи на Васильевском острове [2], когда был выдвинут в революции вопрос о борьбе с существующим режимом путем забастовок и стачек, и до 9 января 1905 года, едва ли кто знал и интересовался Гапоном так, как интересовались им после расстрела толпы на Зимней площади, и интересуются теперь. И сам будущий герой, конечно, меньше всего учитывал возможность совокупного действия рабочих масс, – он никогда не верил в их активность и считал их объектом для спокойной пропаганды и не более как хорошим фоном для того, чтобы фигура этого красавца-энтузиаста, честолюбивого и полного сил, выступила рельефным пятном только для публики, падкой на сенсации.

Правда, перед этим уже имелись примеры массовых выступлений рабочих в Баку со всеми последствиями, подготовленные искусной рукой Матюшенского. Одесский район с евреем-провокатором Шаевичем, действовавшим по программе Зубатова, также давал материал для суждений о возможности использовать рабочих, как боевую силу. Но об этом серьезно думал только Зубатов, начальник охранного отделения в Москве, а что касается Гапона, то он был младенчески чистым в своих помыслах, которые сводились к одному – занять со временем место Ивана Кронштадтского и со стороны влияния на народные массы и со стороны его авторитетности на верхах.

Перед Гапоном стояла лубочная и потому более поражающая этого недавнего захолустного попа картина: появление у памятника Александра II в Москве 70 000 толпы рабочих, возложивших в 1902 году в присутствии Великого Князя Сергея патриотический венок Царю. Эта манифестация, на которую левые элементы смотрели, по мысли и уговору их Зубатовым, снисходительно, ибо она впервые давала возможность рабочим собраться в такой массе, хотя бы и с одобрения начальства, – эта манифестация консервативными элементами учитывалась как начало непосредственного сближения высших слоев с народом, минующего интеллигенцию и бюрократию. Так изъяснялось ее значение в «Москов.<ских> Ведомостях» и Грингмутом, помещавшим свои передовые статьи только после прочтения их Великому Князю.

Последствием подобного шага, который был задуман Д. Ф. Треповым, тогдашним московским обер-полицмейстером, согласно совету одного из либеральных профессоров Московского университета, который в свою очередь незаметно для самого себя был игрушкой в руках Зубатова, явилось последующее за манифестацией, мирной и патриотической, представление депутации рабочих Государю, что вселило среди рабочих масс уверенность в своей силе, ибо с ними даже высшая власть казалась принужденной входить в непосредственные сношения. По крайней мере с этого времени вожаками рабочих, из которых яростным и неутомимым был Ф. Слепов, стала вестись открыто пропаганда в смысле необходимости «устранить чиновничье средостение» и поставить рабочих ближе к Царю, – мысль, которую пытался реально осуществить Гапон 9-го января.

________

 

Не знаю, как держал себя С. Ю. Витте в отношении Хрусталева-Носаря, но мне доподлинно известно, как чернорабочий Слепов «требовал» из грязной пивной к телефону Трепова и тот подходил, вел долгие беседы с самим Федором Иванычем Слеповым, а тот пренебрежительно комментировал мысли влиятельного полицмейстера перед собравшимися за пивом будущими вершителями судеб Империи и законодателями. Не хочется верить, чтобы тогдашний Министр Вн.<утренних> Дел, Плеве, обладавший кроткими глазами младенца, благополучным румянцем на щеках, со змеиными замыслами и проницательностью, так-таки не сумел и распознать Гапона, и оценить его скромное значение, но хорошо знаю, что Грингмут по предложению Плеве не раз приглашал к себе Слепова, подолгу с ним советовался и умолял привезти в Москву о. Георгия, который однако с «Москов.<скими> Ведомостями» не хотел иметь ничего общего.

Ясно, что если зазнавшемуся Слепову было море по колена после приемов там, где он не помышлял не только рассуждать, но и быть, то Гапон постоянно страдал от ревнивого предположения о том, что когда-либо ему да удастся стать на пьедестал высоко над толпой и занять командующее положение и что для этого у него мало средств и данных. И его мысли всегда были поглощены одним – выдвинуться во что бы то ни стало. Такую оценку и характеристику делал ему и Слепов, дважды выезжавший в Петербург, чтобы ближе познакомиться с выдающимся «деятелем» тогдашнего времени. Чтобы характеризовать внешнее благополучие обоих энтузиастов, скажу, что сам Слепов, побывавший во дворце и представлявший собой оплот монархизма среди московских рабочих, занимал крохотную удушливую, жалкую комнатку на Малой Бронной.

Гапон недалеко уходил от Слепова в своих требованиях в жизни и по той обстановке, которой пользовался.

________

 

27 или 28 декабря 1904 года, вечером, скучая в пыльных комнатах Петербургского Телеграфного Агентства, где я участвовал в качестве чтеца газет для составления ежедневных по утрам докладов Министру Финансов В. Н. Коковцову, я получил предложение моего начальника Шпигановича или побывать на каком-то собрании рабочих, или развлечься в опере по даровому билету.

И совершенно случайно и бессознательно, интересуясь всеми движениями, а рабочим в особенности, не более чем ординарный обыватель, я пустился на поиски места собрания этих рабочих и с трудом узнал, что штаб-квартира одного из отделов находится в Дегтярном переулке, где-то около Невской Лавры. Характерно, что ни один из полицейских участков, к которым мы обращались поочередно, не мог дать определенных сведений по поводу местонахождения «Союза рабочих» и даже в канцелярии градоначальника ответили довольно спокойно, что в сущности никакого «союза» нет, просто рабочим разрешено собираться для обсуждения своих нужд [3] под присмотром «особых лиц».

В скверном, тесном помещении, своего рода клубе, в Дегтярном переулке теснились потные рабочие, кричали, спорили, не пропускали никого постороннего, внимательно всех опрашивая. Мне пришлось после долгих расспросов стоявшей у дверей рабочей стражи, вернуться обратно без результата и только какой-то сердобольный «товарищ» – это слово пущено в оборот никем иным, как Гапоном – поняв, что сыщик не мог оказаться столь простодушным, как я в своих поисках, сообщил, что рабочие собрались на экстренное заседание не здесь, а в Василеостровском отделе, на 1-й линии и что там председательствует о. Георгий, там обсуждается вопрос о путиловцах.

После некоторых колебаний и нерешительности, вызванных тягостной сценой допроса и осмотров, я все-таки двинулся по указанному адресу и, приехав туда довольно поздно, застал собрание в полном разгаре; на кафедре выступали представитель от рабочих Путиловского завода и старший мастер Иноземцев; оба они говорили тягуче и дипломатично по поводу конфликта между администрацией завода и рабочими из-за оскорбления мастеру. Собрание, довольно пассивное вообще, склонялось к тому, чтобы вынести «резолюцию», конечно неодобрительную, но без каких бы то ни было требований.

Гапон принял меня в маленькой чайной комнатке рядом с «ораторским» залом; ему я был представлен хитрым и юрким «личным секретарем» (у Гапона их было три) рабочим Кузиным. И легкий оттенок недоверия при встрече с незнакомым сменился детским нескрываемым восторгом красивого юного лица священника с черными сверкавшими огнем глазами. Гапон, не выпускавший папиросы из тонких, чисто по-женски нежных пальцев, оживился, когда узнал, что я – представитель Петербургского Телеграфного Агентства и имею намерение от времени и до времени давать сообщения о работе о. Георгия и постановлениях рабочих. Тотчас после этого я был официально допущен в зал, дослушал объяснения Иноземцева и, как почетный гость, оказался рядом с Гапоном при обсуждении резолюции собрания, составлять которую взялись мы, в небольшом составе интеллигенции, в то время, когда рабочие выслушивали речи.

Так как в резолюции констатировалась только фактическая сторона дела и было больше печалования, нежели приказательного, то один из присутствовавших, отметив эту сторону дела, предложил подкрепить вторую часть указанием на то, что в случае отказа в требованиях рабочим удалить определенных лиц из среды администрации, последует забастовка. Это случайное, хотя логическое дополнение сначала поставило присутствовавших в тупик, затем вызвало живейшее одобрение Гапона и довольно скептические замечания «товарища» Архангельского (кто он такой – не знаю, но этот длинноволосый, небольшого роста и видавший виды человек средних лет писал по рабочему вопросу в «Руси»), еще более скептицизма услышали мы от Веры Авчинниковой, прославившейся статьями в «Руси» же по женскому движению и дальнейшей печальной судьбой.

Случайный, так сказать навеянный, текст резолюции был одобрен Гапоном, который и огласил ее с кафедры, что было принято довольно пассивно немногочисленной группой рабочих (большая часть их успела разойтись по домам).

________

Страницы