Девятое января и Гапон

Печать и PDF
Публикатор: 
Опубликовано: 
6 октября 2014

Я встретился с Гапоном совершенно случайно весной 1903 года.

Работал я тогда на Васильевском Острове. У нас была небольшая, но хорошо спевшаяся группа рабочих-печатников, по большей части старых революционных работников. Все мы интересовались общественными делами, а особенно тем, что касалось рабочих. В то время стали открываться чайные и столовые общества трезвости. В этих столовых и чайных духовенство и вело проповедь против пьянства. Наша компания печатников приходила обычно по вечерам, занимала излюбленный столик, баловалась чайком и вступала в споры с попами.

И вот однажды появился новый священник. Замечательный это был священник: чёрный, стройный, голос у него был баритон, симпатичный, а главное глаза. Таких глаз я никогда больше не видал. Священник мог смотреть так, что трудно было выдержать его взгляд, по получасу не спуская с вас своего взора, глаза его точно заглядывали в душу, в самую глубину души, будили совесть человеческую. Замечательный был священник.

Это был Гапон.

Он изредка появлялся в чайной и выступал. Некоторые из нас просили слова и говорили, спорили с попами, духовенством. Гапон обратил на нас внимание. Среди нас был молодой горячий паренёк, рабочий Егоров*. Он особенно часто и резко выступал против духовенства, и за это его выслали в Архангельскую губернию. Эти выступления и обратили внимание Гапона на нас.

И вот как-то раз он подсел к нам. Завязался разговор. Из разговора этого мы убедились, что Гапон не такой, как все, священник. Познакомились поближе и 9-го мая сошлись на квартире Варнашева.

Гапон много говорил и высказал мнение, что нужно отвлечь рабочих от чайных трезвости, от дурного влияния попов. Говорил он и о том, что необходимо устроить своё рабочее общество, свой клуб и чайную.

В нашем кружке, кроме меня, были Варнашев, Кладовиков, ещё один рабочий каретник, фамилии не помню.

Все кроме меня ухватились за мысль Гапона открыть чайную, я же был против. Однако чайную открыли ещё до 1904 года на Васильевском острове. Вошло человек 70 – 80. Собирались, пили чай, беседовали, но дело шло шатко так до марта 1904 года. В это время были уже Кузин, Васильев. Гапон не был доволен чайной. На собрания приходили социал-демократы и социалисты-революционеры, выступали, громили Гапона и нашу чайную, называли нас зубатовцами.

Мы знали, что Гапон имеет какие-то связи с полицией, и держались осторожно. Я был большевиком и участвовал ещё в организации Бруснева, имел большие связи с рабочими и с интеллигенцией, – с Брусневым, Красиным, Цывинским, Александровым, умершим Голубевым. Николай Дементьевич Богданов, приятель детства, оба Афанасьевы, Мефодиев – вот те, что находились вместе со мной в Брусневской группе.

Эти старые связи и мешали как-то поверить Гапону, а когда поверил ему, то и пришлось порвать с интеллигенцией и партией, потому окрестили меня: зубатовец.

Познакомились поближе с Гапоном, узнали его, но всё как-то не верилось, что из знакомства с ним выйдет что-нибудь хорошее для рабочих. Однако как же мы поверили в Гапона? Случилось это, весной 1904 года в марте, так.

Собралась наша компания полиграфического производства на квартире у Гапона. Говорили, спорили. Он и открыл здесь основные требования своей петиции. «Распространяйте эти мысли, говорил он нам: стремитесь к завоеванию этих требований, но не говорите, откуда они».

Мы были поражены тогда. Ведь я всё же был большевиком, с партией не порвал, помогал ей, разбирался; Кузин был меньшевиком. Варнашов и Васильев, хотя и были беспартийными, однако честные, преданные, хорошие, понимающие люди.

И вот все мы увидели, что то, что написал Гапон, шире социал-демократов. Мы и поняли тут, что Гапон честный человек, и поверили ему.

До этого мы нравственно как-то не могли помогать Гапону, как-то не верили ему. Он открылся нам; говорил, что знаком с Зубатовым, с градоначальником, с Плеве.

«Я хожу туда, к ним, говорил он нам, когда мы спрашивали: “Зачем ходишь туда?” – для того, чтобы помочь делу, для организации».

Поэтому не верили ему сначала. Говорили себе: «Как же мы будем привлекать в наш клуб рабочих? А Зубатовщина? Боимся из-за Зубатовщины».

Но после этой беседы у него на квартире поверили ему.

«Какими же это путями вы, батюшка, думаете осуществить всё это, петицию?» – спрашивали мы у него.

Гапон долго рассказывал нам. «Ежели мы, говорил он, устроим такие клубы, как в Петербурге, в Москве, Харькове, Киеве, Ростове-на-Дону, Иванове, то покроем постепенно такой сетью всю Россию. Объединим рабочих всей России. Может быть вспышка, всеобщая, экономическая, а мы предъявим требования политические».

Так и поверили мы в Гапона с марта 1904 года.

Да и как не поверить? Ложь всё то, что говорили и сейчас говорят про Гапона. Грязь на него выливали, больше всё интеллигенция разная, партийная и беспартийная, бесхребетная больше. А Гапон говорил нам, да и от других слышали мы, что ещё в Полтаве Гапон привлёкся по политическому делу, борцом за народ давно был.

После этого, после того, как уверовали мы в Гапона, великим постом 1904 года мы начали действовать шире, повели открытую агитацию.

Гапон добился разрешения открыть общество.

В апреле выбрали правление. Председателем выбрали Васильева, секретарём Кузина, казначеем меня, Карелина, членами Варнашова, Кладовикова, каретника, фамилии не помню. Жена моя Вера Марковна Карелина тоже была допущена в правление с решающим голосом, вроде как бы кооптирована, тогда этого слова ещё не было, а вышло вроде этого. Вера Марковна вошла для организации женщин.

Гапон часто говорил, что и женщин нужно привлекать. Они, мол, по темноте своей отвращают мужей от политики. Вот и работала Вера Марковна среди работниц.

Сам Гапон членом правления не был, а считался как бы руководителем общества.

Первый отдел общества открыли на Выборгской стороне. Затем в мае на Васильевском острове.

Здесь очень скоро вошло до 2 тысяч народа, потому что и у меня и у других имелись обширные связи и знакомства с рабочими ещё с давних времён.

В июне открылся третий отдел за Нарвской заставой. Тут тоже много народа вошло, потому что были у меня очень старые знакомые рабочие, влиятельные, ещё с брусневских времён.

Дело было чистое. Народ и шёл к нам. Говорили много нехорошего о Гапоне. Если бы это верно было, то ведь арестовали бы кого-нибудь. А то никто за всё время не был арестован, никого не выследили, хотя случалось говорили открыто и очень резко и беспартийные и партийные социалисты, что приходили к нам на собрания.

Потом за Невской заставой открылся отдел. Здесь пришёл к нам Петров, грязный, нехороший человек. Потом он книжку напечатал. Не сам он её писал, а интеллигенция бесхребетная научила его.

Скоро союз наш перекинулся из города в Колпино, в Сестрорецк. Да и как не перекинуться?

Гапон ревностно относился к знаниям рабочих. Пригласил он Финкельштейна, присяжного поверенного, для чтения лекций, и тот еле поспевал, так много приходилось ему читать разных лекций и вести разговоров.

К концу сентября открылся отдел за Московской заставой, потом в городе Коломенский, Петербургский (на Геслеровском переулке), Гаванский.

И такая быстрота и успех происходили от того, что мы поверили ему.

В начале ноября считалось членов тысяч до 9-ти.

На собраниях бывала масса публики, приходили и так, из любопытства, и посмотреть.

Я казначеем был. Сидишь, бывало, вечером на собрании, не успеваешь записывать желающих.

В это время к нам пристал и Павлов Иван Ильич, оперный артист. Супруга его, сестра профессора Юрьевского университета Кудрявского, бывшая приятельница моей жены.

У рабочих была страшная охота заниматься. И чем только они не занимались. Кто математикой, кто русским языком, а кто и иностранными языками. На что они были им, не знаю, а занимались и этим. Занимались музыкой и даже гимнастикой.

Финкельштейн много читал нам, геолог Преображенский. Лекции Преображенского особенно большую пользу приносили. Рабочие ведь ничего не знали, как и что и откуда земля, мир, а в лекциях всё это разъяснялось и указывались причины.

Сначала у нас немного читало лекторов и выступало артистов. Придёшь, бывало, к ним, просишь, просишь, отказываются.

Я и обратился к Павлову. Тот сначала запротестовал. «Как я пойду к рабочим, да притом к зубатовцам, говорил он: «ещё арестуют». А затем согласился, пришёл к нам, сорганизовал музыкальную часть. Он давал письма, записочки к артистам не так уж знаменитым, а средней руки, вот я и бегал по целым вечерам, больше всё по субботам, упрашивал, приглашал их.

Сам Павлов значения в деле не имел, в правлении союза не состоял да и от музыкальной части скоро отошёл, потому что, как уж не знаю, делом этим занялась у нас Неметти. Она была в хороших отношениях с градоначальником.

К ноябрю у нас было уже 11 отделов и организовывался двенадцатый, в Сестрорецке.

Выборгский, предс.<едатель> Варнашов, бесп.<артийный>; Василеостровский, предс.<едатель> Белов, печатник, бесп.<артийный>; секретарём здесь был печатник Усанов, бесп.<артийный>; Невским, предс.<едатель> Петров; Коломенским, предс.<едатель> Харитонов, соц.-революционер, а теперь коммунист; Гаванский, предс.<едатель> Андрин, слесарь; Нарвский, предс.<едатель> Иноземцев, металлист, бесп.<артийный>; Петербургский, предс.<едатель> Кладовиков, бесп.<артийный> (умер уже); Рождественский, Московский на Обводном канале (Дровяная улица) и Колпинский.

Для того, чтобы лучше провести в воскресенье собрание, мы все, председатели и секретари отделов, собирались накануне, чаще в субботу, либо в отделе на Выборгской (чаще всего здесь, потому что Гапон любил это место, как начало всему делу), либо на квартире у Гапона.

Тут мы читали что-нибудь, чаще всего нелегальное. В группе нашей был меньшевик Хадько, приносил он или я что-нибудь нелегальное или статью в журнале или просто рассказ какой-нибудь. Особенно, помню, большое значение имел рассказ один, под названием «В проходной» [1].

Всё прочитанное мы обсуждали, приходили к одному мнению, в субботу ещё подготовлялись, а в воскресенье после лекции вступали в разговоры с рабочими, советовали, что прочитать нужно.

В каждом отделе библиотеки хорошие имелись, потом их после 9-го в охранку увезли.

Так мы очень хорошо прочищали мозги рабочим.

Большую пользу приносили, как я сказал, лекции Преображенского, но и сами мы хорошо проводили беседы и вечера. Особенно хорошо это делал Варнашов, рассказывал о рабочем движении, революциях, партиях.

С наступлением весны Святополка-Мирского забросили лекции и стали читать исключительно газеты. В это время начались земские петиции, мы читали их, обсуждали и стали говорить с Гапоном, не пора ли, мол, и нам, рабочим, выступить с петицией самостоятельно. Он отказывался.

Сошлись в это время мы с интеллигентами, – Прокоповичем, Кусковой, Богучарским и ещё две каких-то женщины. Просили Кузина привести их. Он привёл, и вот в начале ноября в субботу четверо нас, – я, Кузин, Варнашов и Васильев и эти интеллигенты, – сошлись у Гапона.

Мы и задали вопрос этой интеллигенции. «Что бы вы посоветовали делать рабочим, ведь земцы выступают с петициями, заявляют свои требования, а как быть с рабочим?»

Прокопович в ответ на это произнёс длинную речь; суть этой речи сводилась к тому, что правительство, мол, обманывает народ. Предложил он нам соц.-демократическую программу.

Мы ему говорили на это, что так нельзя, что народ, все рабочие не пойдут за соц.-демократической программой.

Вот тогда-то на этом собрании Гапон и объявил свою петицию. Интеллигенты были очень сильно поражены и сознались, что это было лучше программы, шире.

Сами же они нам ничего не посоветовали, как и что делать нам, мы от них ничего не добились. Они оказались в нетях.

У нас же было большое желание выступить с петицией.

С ноября месяца идёт глухая агитация: «предложить своё, с низов».

Мы глухо внедряли идею выступления с петицией на каждом собрании, в каждом отделе.

Тут как раз случился расчёт рабочих на Путиловском заводе, двух членов союза. Гапон первый, как наш руководитель, указал нам, что надо защищать уволенных рабочих. Мы поддерживали его и в свою очередь внушали это рабочим.

Рабочие подняли бучу. Первое порешили идти к директору завода Смирнову, второе к фабричному инспектору Чижову.

Смирнов встретил в колья, а Чижов советовал успокоиться, говорил, что мы не правы.

Тогда пошли к градоначальнику Фуллону. Это был хороший человек, сам сознавался, говорил: «Какой я градоначальник?» Он и раньше бывал у нас на собраниях. Встретил хорошо, за руку с нами поздоровался.

Выслушал и сказал, что надо стать на работы и что у нас нет права требовать приёма уволенных.

Мы доложили это рабочим.

«Как нет права?» Загудели рабочие: «Искать права!»

Начинается забастовка. До Рождества шло вяло, наступили праздники, а после Рождества началась настоящая забастовка. Пятого января весь Петербург стал.

Гапон собрал ещё на третий день. Рождества 27-го декабря большое собрание правлений всех отделов. Собралось человек 80 должностных лиц, ответственных, были и некоторые партийные, был и Финкельштейн. Кто он – не знаю, партийный или нет, а просто хороший человек.

Гапон на этом собрании упорствовал, был против выступления с петицией; мы же, наоборот, думали, что наступил самый подходящий момент для выступления.

Много говорилось на этом собрании и за выступление и против. Каждый говорил субъективно. Кто боялся, кто думал, что ничего не выйдет, кому было жалко того, что есть. Вышло так, что при голосовании разделились почти поровну и решающим должен был быть голос Гапона: как он скажет, так и будет. Сильно верили в него.

Страницы