Чужие рассказы

Печать и PDF
Опубликовано: 
6 октября 2009

От пересказчика

В течение жизни мне довелось услышать много небывалых историй от бывалых людей. Большинство рассказчиков и не думали заняться литературой. А те, кто и сами были авторами книг, об иных эпизодах, по тем или иным причинам, вынуждены были умалчивать. Прошло много лет, но сюжеты, мне поведанные, живут в моей памяти. Из рассказчиков «иных уж нет, а те далече»… Однако опыт их жизни и приключений нередко весьма поучителен, уникален, а иногда и просто сенсационен. За давностью времён то, что некогда было тайным, теперь можно раскрыть без малейшего ущерба для рассказчиков и, как я уверен, для моей собственной совести.  

Моё авторство в данном случае условное. Я не служил вместе с Брежневым, не пленял японского генерала Ямаду, не был крестником маршала Антонеску… Но именно мне пришло в голову записать через много лет эти бывальщины… А может, наоборот, небылицы? Пришлось убедиться на одном примере (см. рассказ «Вмуровано в гранит» и моё к нему послесловие), что подчас сами рассказчики становились жертвами своей буйной фантазии. Тем не менее, я и эту историю не исключил из цикла, так как у каждого времени – свои, особые легенды. Надеюсь, они будут интересны читателю, хотя в каждом отдельном случае за полную правдивость чужого рассказа не ручаюсь.  

Большинство имён рассказчиков и главных персонажей – подлинные, но в некоторых случаях я заменял их инициалами, псевдонимами, а порой и вовсе опускал – по причинам, для читателя вполне безразличным. Имена же некоторых эпизодических, второстепенных лиц вымышлены, что никак не отразилось на достоверности рассказа.  

Представим теперь, что собранные здесь сюжеты все, без исключения, вымышлены. Мне кажется, читатель, ознакомившись с этой тетрадкой, согласится со мной, что даже и в этом случае они весьма достоверно, хотя и неполно, отражают картину истекшего – кровью истекшего! – ХХ века.  

 

Повезло!..

Соломон Ильич Фукс на одном из харьковских промышленных гигантов – заводе имени Малышева – в 60-е годы возглавлял отдел технического обучения. А в прошлом участвовал – если не в гражданской войне, то уж в коллективизации точно! Во время же Отечественной войны был в эвакуации, в Нижнем Тагиле, председателем завкома профсоюза. Там и тогда случилась с ним история, которую он мне как-то раз сам и поведал.  

Человек спокойный, неконфликтный, Фукс всегда носил на лице добрую, немного виноватую, смущённую улыбку. Вот так, сконфуженно улыбаясь, он и вёл свой рассказ.  

* * *  

…Его, большевика с немалым партстажем, вызвали однажды в Свердловский обком партии.  

– Вы ведь были во время коллективизации, в конце 20-х – начале 30-х годов, «двадцатипятитысячником»: помогали от городских пролетариев труженикам села строить колхозы? – спросил его обкомовский чин.  

– Да, был, помогал…  

– Ну, вот: мы рекомендуем вас на пост секретаря райкома партии в … (областной партийный вождь назвал отдалённый сельский райцентр). – У вас есть опыт работы в сельском хозяйстве, а нам надо укрепить в том районе партийное руководство…  

Возражений Соломон Ильич не нашёл, да их, по военному времени, никто бы и слушать не стал. В указанный день и час он уже был в назначенном ему райцентре на партконференции, где его должны были, в соответствии с уставом ВКП(б), избрать в состав райкома, а затем, по рекомендации обкома, своим секретарём. Никому здесь не знакомый, сам никого из делегатов не знающий, Фукс молча сидел в зале. Конференция началась. Всё шло по обычному для таких сборищ сценарию: «Поступило предложение избрать почётный президиум нашей конференции». (Аплодисменты). «Слово для оглашения состава почётного президиума предоставляется товарищу Кураксину». (Аплодисменты). Кураксин: «Предлагаю избрать Почётный президиум в составе политбюро ЦК ВКП(б) и секретариата ЦК во главе с вождём нашей партии и народа, Верховным главнокомандующим, Маршалом Советского Союза товарищем Сталиным» (Бурная, долго не смолкающая овация, все встают). Члены почётного президиума…» (и делегат Кураксин принялся перечислять наизусть целый список вождей, причём после каждой называемой им фамилии следовали обязательные, приличествующие случаю, рукоплескания).  

Ясно без комментариев, что это была пустая, чисто символическая процедура, не имевшая практического значения для хода конференции: с таким же успехом можно было бы избрать в «почётный президиум» большевистской партконференции коллегию кардиналов католической церкви или футбольную команду «Спартак».  

Последовал нудный доклад, долгие и неинтересные прения, зачтение и принятие резолюции. Перешли к избранию нового состава райкома, выдвижению кандидатур. Назвали и кандидатуру Фукса, и он, как водится, встал в полный рост, чтобы показаться людям. Никто в зале, кроме самого Соломона Ильича, не знал, как не хотелось ему, бедняге, оставлять родной завод, насиженное место профсоюзного вожака и надевать на долготерпеливую шею шершавый хомут сельской партработы. В его душе сохранилось к ней, ещё со времён коллективизации, стойкое отвращение, да ведь и не знал толком городской человек деревенского быта, не любил его и с ужасом думал о том, что отбояриться – никак не выйдет…  

Вдруг в президиуме возникло какое-то замешательство. Районные вожди что-то тихо обсуждали между собой, кто-то убежал со сцены за кулисы. Наконец, председательствующий растерянно объявил:  

– Товарищи! С самого начала конференции в её проведении была допущена грубая политическая ошибка! Товарищ Кураксин, оглашая состав почётного президиума, не назвал фамилию члена политбюро ЦК ВКП(б), верного соратника Ленина и Сталина, – товарища Молотова Вячеслава Михайловича. В связи с этим поступило предложение считать нашу конференцию неправомочной, а товарища Кураксина привлечь к строгой партийной ответственности!  

Никому в зале и в голову не пришло возразить, высказать сожаление о зря потерянном времени, усомниться в том, что выдвинутая причина так уж важна. Решение об отмене конференции было принято единогласно, делегаты разошлись по домам, Фукс поехал домой… и вторично его уже никто не вызвал: обошлись без Соломона и великой мудрости его…  

О судьбе товарища Кураксина можно лишь догадываться. Если только остался жив, то вряд ли уже когда-нибудь позволил себе понадеяться на память и перечислять вождей без бумажки…  

 

Не различая фамилий  

Эту историю я услыхал, если не ошибаюсь, от своего приятеля – поэта З. В. Впрочем, она широко известна была в писательских и окололитературных кругах нашего города.  

Дом «Слово» и сейчас стоит на одной из уютных улиц городского центра. Он был построен если не в конце двадцатых, то в начале тридцатых годов прошлого века писательским жилищным кооперативом. Там перед Отечественной войной жил молодой украинский поэт Васыль Мысик. Однажды ночью явились чекисты и увели его из дому.  

Вскоре они поняли, что произошла ошибка: оперативники перепутали этаж, а также фамилию человека, которого начальство велело арестовать. Задание было арестовать живущего этажом выше (или ниже) молодого драматурга Васыля Мынко. Должно быть, они не дочитали до конца фамилию на дверной табличке: первый слог «мы» – прочли, а дальше – поленились. Но, обнаружив свой промах, решили его не исправлять: в конце концов, ни в чём не виноват ни тот, ни другой, но ведь оба – Васили, оба – украинские «письменники» («значит» – националисты!), и главное – оба начинаются на «мы» – так уж какая разница? Тем более что «чекисты не ошибаются», а план посадок выполнять надо.  

Васыль Мынко остался на свободе и позднее сочинил комедию «Нэ называючи призвыщ» («Не называя фамилий»), которая вскоре после войны с шумным успехом шла во многих театрах страны и в литературоведении до сих пор считается примером так называемой «бесконфликтной» драматургии.  

Васыль Мысик с 1935 по 1940 год по ложному обвинению отбывал срок в сталинском лагере на Соловках, затем вернулся в родное село Днепропетровской области, в 1941-м был призван и отправлен на фронт, попал в плен, фашисты в 1945-м вели его в группе узников на расстрел, но он сумел бежать и возвратился на Родину. Однако реабилитирован был лишь в 1956-м. Только после этого смог вернуться в литературу – его книга, первая после перерыва, вызванного незаконным арестом, вышла в 1958 году.  

А это значит, что вне литературы ошельмованный поэт пробыл более двадцати лет!   

 

«На чём мы остановились?»  

Возможно – быль, возможно – анекдот, но рассказал мне это отец – ещё до того, как сам попал в политический каторжный лагерь:  

Известнейший историк, академик Евгений Викторович Тарле, будто бы подвергался сталинским опалам, отстранению от работы. И каждый раз, вернувшись к чтению лекций после вынужденного (иногда – длительного) перерыва, спрашивал у аудитории – конечно, уже другой, новой:  

– Ну-с, так на чём же мы с вами в прошлый раз остановились?   

 

Сталинский метод работы с людьми  

Выдающийся руководитель советского танкостроения Исаак Моисеевич Зальцман не обделён в наше время вниманием историков и журналистов: его заслуги по созданию в кратчайший срок мощных танковых заводов на Урале описаны в десятках статей и книг. Говорят и о том, что руководителем был он жёстким и требовательным. Но что означают эти достаточно стёртые эпитеты? На харьковском заводе имени Малышева мне об этом рассказали – каждый порознь – два руководящих лица: главный диспетчер завода Ефим Григорьевич Смородинский и главный механик Георгий Георгиевич Левчук. Причём речь шла об одном и том же эпизоде, произошедшем у них на глазах. У Георгия Георгиевича этот случай описан в его неопубликованном романе – далеко не бездарном, хотя по всему видно, что автор не является писателем-профессионалом. Впрочем, Левчук, как мне сообщали, позже имел какое-то – и весьма неравнодушное – отношение к созданию вышедшей в Харькове книги по истории этого завода. Но в ней случай, о котором речь, не описан…  

Не помню, где произошёл этот эпизод: в Нижнем ли Тагиле или в Челябинске. В обоих городах во время войны 1941 – 45 гг. с немцами было в кратчайший срок организовано танковое производство, и одной из центральных фигур, от которых зависело если не всё, то многое, был – и там, и там – Исаак Зальцман (в романе Левчука он назван Зайцевым) – директор Ленинградского Кировского завода, заместитель наркома танковой промышленности или даже какое-то время нарком. Сталин предоставил ему огромные полномочия, разрешив, что называется, карать и миловать.  

Как же Зальцман «миловал»?  

В пик движения так называемых «тысячников» (за то, чтобы нормы выработки выполнять на ТЫСЯЧУ процентов и даже больше) он организовывал в конце смены шествие руководящих работников завода, парткома, профкома и комитета комсомола, которое сам же и возглавлял.  

…Начальники (следом за этим главным танкостроителем страны) гурьбой идут по цехам, позади два-три «активиста» тащат попеременно ведро водки (а то и спирта) и закуску. Им показывают очередного рекордсмена – ударника труда; начальник данного цеха докладывает о его – ударника – достижении, и сам Зальцман поздравляет героя, обцеловывает его, а затем… наливает ему, как и в песенке пелось, «в железную кружку свои боевые сто грамм». А может быть, и больше… (Вот и ещё один пример спаивания коварным евреем несчастного русского народа, который без нашего брата был бы, конечно, заклятым трезвенником!)  

А вот как он карал…  

Зальцман-Зайцев, как и многие другие, живя меж волков, научился искусно выть по-волчьи. Благо перед ним (нет: над ним!) всё время был великий и ужасный пример беспощадного волевого руководства.  

Однажды некий начальник цеха в чём-то оплошал, и работа по развёртыванию производства боевых машин дала существенный сбой. Зальцман собрал на заводской площади многолюдный митинг. Перед тысячной толпой он поставил рядом с собой провинившегося и закричал:

– То-ва-рищи! В то время как наша доблестная Красная Армия истекает кровью на фронте борьбы с немецкими захватчиками, мы сегодня сорвали выполнение почётного сталинского задания. Вот перед вами виновник этого позора! (Он указал пальцем на понурившуюся фигуру незадачливого начальника цеха) Вот он – внутренний наш враг! И я сейчас на ваших глазах, пользуясь властью, которую дали мне Родина, партия и наш великий вождь товарищ Сталин, собственноручно его расстреляю! Прямо у вас на глазах!  

Зальцман вытащил пистолет и направил его на неудачника. Толпа затаила дыхание. Молчал и «враг», в ужасе ожидая смерти.

Выдержав эффектную паузу, сталинский нарком спрятал оружие в кобуру и продолжил свою речь:  

– Но я дарю этому несчастному его презренную жизнь, чтобы он мог самоотверженным трудом искупить свою вину. Снимаю его с руководящего поста и бросаю на низовую физическую работу в литейном цехе!  

С этого момента начальник превратился в чёрного работягу – то ли в обрубщика, то ли в канавщика (есть в литейном деле такие грязные и физически тяжёлые профессии)… Он был вынужден приступить к работе немедленно, в чём был, не заходя домой переодеться. А глубокой ночью в квартире помощника директора по быту раздался телефонный звонок.  

– Слышь, Сицевой, – прозвучал в трубке голос Зальцмана, – там ведь этот… (он назвал фамилию провинившегося). – Он – что: до сих пор у тебя в списке директорской столовой?  

– Что вы, как можно?! – предупредительно возразил Сицевой. – Да я сразу же после митинга его открепил…  

– Кто велел?! – свирепо рявкнул Зальцман. – Восстановить немедленно!  

На другой день беднягу «врага» в рабочую столовую не впустили: ведь его талоны лежали в «командирском» пищеблоке. Уж раз числишься в столовой начсостава – питайся только там!  

И вот в течение какого-то промежутка времени опальный руководитель прямо из цеха, в своём немыслимо засмальцованном («зальцманцованном»?) рубище, являлся в обеденный зал «командиров производства» и, давясь под их испуганными взглядами, проглатывал поскорее свой суп и гуляш. В эти 15 – 20 минут он (по необходимости – добросовестно) отрабатывал отведённую ему роль всеобщего пугала для начальников. Когда нарком решил, что эта роль исчерпана, он его простил.  

А ведь, по известному анекдоту, «мог бы и расстрелять».   

 

Сколько стоит слово «Да!»  

В советской историографии бытовала устоявшаяся версия: решающий удар по японскому милитаризму был нанесён не американскими атомными бомбардировками Хиросимы и Нагасаки, а мощным наступлением советских войск, сломивших становой хребет главной силы японской военщины – Квантунской армии.  

Я – не историк, не военный специалист и, тем более, не поклонник атомного шантажа, включая американский. Однако судьба свела меня с человеком, компетентным в тех событиях уже хотя бы потому, что он сам был одним из главных участников пленения японской Квантунской группировки. Но в его книге «От первого до последнего дня», вышедшей в Харькове двумя изданиями ещё в советские времена, эпизод, о котором он мне доверительно рассказал, отсутствует – и войти туда не мог именно потому, что противоречит той официальной трактовке.  

СССР и КПСС больше не существуют, на вечное молчание мой собеседник меня не обрекал, и считаю себя вправе предать гласности его рассказ.  

Но сначала о самом рассказчике. Где-то с середины 80-х годов к нам в редакцию многотиражки Харьковского подшипникового завода стал захаживать новый начальник обслуживавшей завод пожарной части – Иван Тимофеевич Артёменко. Плотный, коренастый, с хитрой «хохлацкой» улыбкой на простом крестьянском лице, он оказался не просто бывалым человеком, но тонким знатоком истории Отечественной войны. Оно и не удивительно: полковник в отставке прошёл её, как свидетельствует и название его мемуаров, от звонка до звонка, участвовал во множестве сражений и знаменитых диверсий. Например, если верить ему, то и в операции, когда из помещения Воронежского радиоцентра был послан в оккупированный Харьков сигнал на взрыв радиоуправляемой мины, в результате чего отправился к праотцам местный гауляйтер фон Браун – родной брат создателя немецких дальнобойных ракет. Будто бы рядом с полковником Ильёй Стариновым, организовавшим эту операцию и замкнувшим кнопку радиосигнала, находился и он, Артёменко.  

Если верить… Но и не верить было нельзя: рассказы Ивана Тимофеевича неизменно подтверждались публикуемыми документами, свидетельствами мемуаристов – в том числе и прославленных полководцев. Сам рассказчик, упоминая тот или иной эпизод войны, так и сыпал названиями фронтов и направлений, номерами воинских соединений, фамилиями военачальников. Да и его собственную фамилию не раз упоминали в своих воспоминаниях знаменитые генералы и маршалы. Объясняется это просто: с какого-то момента войны он, до тех пор командир военно-инженерной части, был взят на штабную работу и даже назначен, ни больше, ни меньше, как начальником или замом начальника оперативного отдела штаба одного из фронтов!  

Наконец, в самый последний момент войны – уже в Маньчжурии – ему была доверена важнейшая миссия: И. Т. Артёменко стал главным парламентёром советского командования при переговорах с самим командующим Квантунской армии генералом О. Ямадой. Полковнику поручили предъявить генералу советский ультиматум с требованием безоговорочной капитуляции всей армии. То, что эту миссию выполнял именно Артёменко, зафиксировано во множестве исторических источников и сомнений не вызывает. В его книге – да и не только в ней – опубликованы даже фотографии исторического события: подписания акта о капитуляции. За одним столом с Ямадой и маршалом Василевским среди других советских офицеров запечатлён и Артёменко.  

Иван Тимофеевич – великолепный рассказчик. Мне особенно запомнился описанный им момент, как он входил в кабинет японского главнокомандующего сквозь строй самураев, скрестивших над образовавшимся живым коридором свои обнажённые мечи.  

– Я шеей чувствовал, как тщательно они отточены! – улыбаясь, говорил ветеран.  

В мою задачу не входит пересказывать весь эпизод – он широко освещён в литературе, описан и в собственных мемуарах Артёменко. Но вот один момент остался, насколько знаю, не раскрытым.  

Я упомянул, что Артёменко окончил войну в звании полковника – в этом звании и в отставку уволен. Это вызывало недоумение: по тем должностям, особым поручениям и заслугам, с которыми он завершил свою службу, вроде бы полагалось ему быть генералом. Удивляло и то, что среди его многочисленных наград одна (вот уж не вспомню, какая) по своему статуту была именно полководческой, генеральской… Однажды я набрался храбрости и оба вопроса задал ему самому.  

– Ну, «ларчик» со званием совсем простой, – ответил Иван Тимофеевич. – Меня ведь в тридцать седьмом посадили. И хотя вскоре выпустили, но «пятно» в анкете всё равно осталось. Оно и мешало повысить звание: считалось, что я «якшался» с расстрелянными военачальниками. Да и в самом деле так было. Их, правда, потом всех реабилитировали – но не присваивать же мне за это задним числом генеральское звание!  

А вот второй вопрос – интереснее. Мне были даны как главному парламентёру подробные инструкции. Но Ямада задал вопрос, инструкциями не предусмотренный, «нештатный».  

Я рассказывал вам, что, пока длились наши переговоры, над городом барражировали советские самолёты. Наш ультиматум включал угрозу: если Ямада на требование безоговорочной капитуляции ответит отказом, то его армия будет беспощадно уничтожена.  

– Должен ли я понимать советский ультиматум так, что, в случае нашего отказа капитулировать, здесь будет применено против нас то новое оружие, которое ваши союзники применили при бомбардировке японских городов: Хиросимы и Нагасаки? – спросил японский генерал.  

– Представьте себе моё положение, – продолжал свой рассказ Артёменко. – Что я должен был ответить? На обдумывание времени не было. Я видел лишь, что японцы смертельно напуганы американскими атомными ударами. А войну надо было кончать. И я, почти не промедлив, сказал решительно: «Да!»  

– Капитуляция была принята, – продолжал свой рассказ Артёменко. – Ямаду взяли в плен, а через некоторое время нас представили к наградам. Меня – за операцию по пленению Ямады и его штаба – к званию Героя Советского Союза. Но Сталин, читая наградные представления, с этим не согласился. Мне после рассказывали: звание Героя напротив моей фамилии он зачеркнул, а вместо него написал наименование вот этого полководческого ордена. Подавшему же документы помощнику сказал:  

– Передайте полковнику Артёменко: пусть знает, сколько стоит слово «Да!»  

– Откуда же Сталин знал о вопросе Ямады и вашем ответе? – спросил я у Ивана Тимофеевича. Он снова хитро улыбнулся и добродушно промурлыкал в ответ:  

– Да я ж сам и написал в отчёте. Неужели вы думаете, что я мог попытаться что-то скрыть? Ведь Ямада был у наших в плену!  

* * *  

Такова эта небольшая, но любопытная история. К еврейской истории она, вроде бы, прямого отношения не имеет. И всё-таки, приехав в Израиль, я здесь решил её рассказать. Ну, может ли в мире быть хоть один вопрос, который к нам, евреям, не имеет отношения? Или – мы к нему?!

Страницы