«Записки сумасшедшего» и «Горе от ума»: проблема генезиса

Печать и PDF
Опубликовано: 
20 июля 2011

В свое время В. Б. Шкловский писал в книге, посвященной художнику П. Федотову: «Чиновник, получивший орден, красив, и купеческая дочка, за которую сватается майор, – красавица, и за ее обликом стоит античность, но эта красота искажена положением» (Шкловский, 1965: 88). Развивая эту мысль, ученый далее продолжал: «Федотов хочет возбудить к своему свежему кавалеру и жалость и чувство злобы. <...> Вот почему герой картины не стар и не безобразен. Он человек, от которого еще можно требовать истинного достоинства. <...> Работая над картиной, Федотов делал чиновника в разных поворотах; в набросках это голова статуи; может быть, голова Фавна. Кавалер в халате, несмотря на выставленную вперед губу, почти красив: папильотки на его волосах свивают пряди волос в скульптурную форму.

Человек стоит среди мусора, гордится пустяками, но это – человек, <...> красивый и способный к развитию; не он сам, а действия его смешны» (Шкловский, 1965: 128 – 129). Отметив несомненные черты сходства творчества Федотова и Гоголя, Шкловский вслед за тем провел параллель между «свежим кавалером» и гоголевским Поприщиным: «В “Свежем кавалере” Федотов рисовал удачу ничтожного человека. <...> Это <...> родня бедняка Поприщина.

Старый халат, в который так гордо драпируется чиновник, получивший орден, напоминает нам о мантии, сшитой Поприщиным из вицмундира. Этой мантией Поприщин хотел поразить свою кухарку Мавру» (Шкловский, 1965: 127 – 128).

Развивая намеченную Шкловским параллель, заметим: схожий по функции «античный фон» наличествует и в «Записках сумасшедшего» (далее – ЗС): на это указывает уже хотя бы имя главного героя – Аксентий, в переводе с древнегреческого означающее «растущий, возрастающий, приумножающий». Вкупе с подчеркнуто русским отчеством Поприщина – а он, напомним, Аксентий Иванович (не Иоаннович!), – это имяобразует знаменательный и показательный симбиоз «античного» и национального.О его функции – несколько ниже, сейчас же отметим, что «античный» контекст в повести актуализируется также и фамилией героя: обычно в ней усматривают созвучие со словом «прыщ», – дескать, созвучие, призвано усугубить мизерабельность героя; меж тем игнорируется заложенное Гоголем в него же созвучие с принадлежащим «высокому» стилевому ряду словом «пóприще», – словом по происхождению старославянским и древнерусским, т. е., с точки зрения Гоголя, принадлежащим идеальному национальному прошлому, функциональному аналогу «античности». При этом крайне характерно то обстоятельство, что данное слово неоднократно использовалось при переводе Евангелия на русский язык, – переводе, напомним, выполненном в нач. 1810-х годов с древнегреческого. Кроме того, законы образования русских фамилий исключают возникновение фамилии «Поприщин» и, напротив, диктуют иное – более благородное, «высокое» – звучание: «Поприщев» (ср., напр.: Бобрищев-Пушкин), что также настраивает подсознание гоголевских читателей на высокий стилевой и поведенческий регистр.

В аналогичной функции – функции «античного фона» – Гоголь использует в ЗС и контекст шекспировского творчества: гоголевское повествование очевидным образом ориентировано на «Короля Лира». Не имея возможности вдаваться в подробности, сошлемся лишь на данное Белинским определение «Записок сумасшедшего» как «изложенной в поэтической форме» вещи, «достойной кисти Шекспира», а также отошлем к книге Льва Шестова 1898 г. «Шекспир и его критик Брандес» – к тому месту в ней, где Шестов утверждает, что Лир, этот «король, до кончиков ногтей король», должен был пройти через все муки и, наконец, даже через сумасшествие, для того только, чтобы осознать, что он прежде всего человек, а лишь потом уже – царственная особа. Очевидно, что вслед за Шекспиром Гоголь столь же намеренно обрекает своего героя на не менее тягостное пóприще: проводит его через «миллион терзаний», через сумасшествие же, но уже для того, чтобы Поприщин осознал равновеликость своего обычного – просто человеческого или, по Ницше, «человеческого, слишком человеческого» достоинства – достоинству королевскому.

Сходную функцию призвана выполнять и последовательно проведенная Гоголем ориентированность его повести на комедию Грибоедова. Уже само заглавие гоголевского текста явно созвучно грибоедовскому; одновременно в нем же – в заглавии – задана и определенная логика развития действия: если у Грибоедова – factum, то у Гоголя – как бы post factum, его фиксация. Налицо в ЗС и преемственность (по отношению все к тому же «Горю от ума») в выборе места действия – вспомним: в финале пьесы Чацкий заявляет: «Вон из Москвы! сюда я больше не ездок» (Грибоедов, 1967: 172), – соответственно этому действие ЗС переносится автором в Петербург.

Страницы