«Возобновленная тоска» Бориса Дикого и «Три столицы» В. В. Шульгина: страница 7 из 7

Опубликовано: 
7 января 2011

“Столбы!”

Телеграфные столбы, соединенные ариадниной нитью проволоки, какого еще другого следа нужно?

Столбы вещь хорошая <…>» [1]). В pendant к этой ситуации Дикой заставляет своего героя пережить в финале ВТ мучительное воспоминание, окончательно сподвигшее его вновь – на этот раз бесповоротно – вернуться на родину (но, что знаменательно, не летом, как в предыдущий раз, а в зимнее, как в тексте Шульгина, снежное время [2]): «Он пережил уже много берлинских зим, но почему-то эта зима, этот белый от снега день наполнил его сердце безотчетной и непреодолимой тоской. Почему-то вспомнилась ему зима на далекой родине – ухабистая и изъезженная дорога, уходящая в даль, бесконечную даль, телефонные столбы, выстроившиеся вдоль дороги и также уходящие в даль черными человечками, проволока тяжко натянутая от столба к столбу толстым слоем снега, пускающие дымные пуфы трубы – далеко за белыми сверкающими полями направо и налево. “Россия”, – прошептали задумчиво тонкие губы Игоря Андреевича: – “Россия”. И в сердце его была непереносимая боль» (19 июля. № 3235. С. 6).

Очевидно: книга Шульгина для Дикого – нечто большее, нежели объект иронического переосмысления в ВТ, – момент пародии здесь напрочь отсутствует. Налицо принципиально иное – момент солидаризации с Шульгиным и с представленной тем в «Трех столицах» концепцией. В этом убеждает подчеркнутое сходство – даже в тональности изображения! – сцен первого непосредственного контакта героя ВТ и повествователя из «Трех столиц» с первым встреченным ими советским человеком. У Шульгина читаем: «<…> это были первые люди СССР.

Приближалась рыжая лошадь, кудлатая, ступающая по снегу размашистой рысью. Льняная грива, не чесанная со времен Ильи Муромца, метнулась в глаза. Я не успел найти в ней “печать страдания”.

А я искал их, страданий…

<…> Что было в нем “нового”?

Шлем! “Буденовка”, как я узнал после, это называется. Она вошла в широкое употребление. Это не был солдат, просто крестьянин. Буденовку очень носят.

<…> и я увидел первое русское лицо. Он был в шлеме, измятом и затрепанном, с болтающимися наушниками, в кожухе и валенки. Полулежал в простых санях.

Лицо?

“Обыкновенное”… Давно немытое.

<…> То, что называется, – корявый мужичонок.

Такой, какой он был от века» [3]. А вот – «отголосок» данного изображения в ВТ: «Игорь Андреевич зашагал на Муравейно.

<…> Откуда-то издалека слышалась песня – высокий и протяжный женский голос старательно выводил тягучий мотив, несколько других, тоже бабьих тонких голосов, подхватывали. Навстречу Олоньеву протрясся стоймя в дребезжащей телеге курносый парень в лихо заломленной набекрень фуражке, с цигаркой в зубах. И запах махорки, едкий и в то же время такой родной и близкий Игорю Андреевичу, запах махорки, терпкого лошадиного пота и смазных сапог обдал его и защекотал ему ноздри.

И сердце своим, всем своим нутром почувствовал вдруг бывший гвардии поручик, что он в России, на родине. И что родина эта – Россия – все та же, что и прежде, – царская ли, советская ли, – она все та же непонятная и родная, чуждая и близкая, страна» (7 июля. № 3224. С. 6).

Насыщенность изображения советской жизни в ВТ отсылками к современной советской беллетристике призвана обеспечить его достоверность, тогда как подсветка его же (изображения) контекстом русской литературной классики имеет своей целью подспудно утвердить тезис, подхваченный Диким у Шульгина, – тезис о неизменности русской жизни несмотря ни на какие революционные катаклизмы и вопреки им: «<…> а жизнь входит в старые русла при новых властителях» [4]. Этот тезис Дикой утвеждает в своей повести и имплицитно, и непосредственно (см.: «Он <…> сидел неподвижно, вспоминая ту странную, по-новому неведомую и в то же время непонятно неизменяемую страну» – 18 июля. № 3224. С. 6).

Выразившееся в ВТ особое отношение Б. Вильде к беллетризованному отчету Шульгина о предпринятой им тайной экспедиции заставляет по-новому взглянуть на его собственный переход советской границы – и именно осенью 1927 г. В этой связи напомним, что в самом начале октября 1927 г. большинство русских изгнанников из числа непримиримых врагов большевизма пережило настоящий шок, узнав из заголовков крупнейших эмигрантских газет о том, что «В. В. Шульгин – жертва ГПУ: в Россию его возили чекисты. Книгу “Три столицы” редактировали в ОГПУ» [5]. Надо полагать, что осуществленный Вильде в начале октября 1927 г. (не в сентябре!) переход советской границы явился его спонтанной реакцией на эти скандальные разоблачения и был предпринят для того, чтобы собственными глазами убедиться в правдоподобии изображения современной российской действительности в книге обманутого чекистами и ошельмованного Шульгина. Приходится констатировать: в СССР Б. Вильде увидел именно то, что подсознательно хотел увидеть.

 


[1] Там же. С. 39. Очевидно, что в данном случае мы имеем дело со своеобразным опровержением идейно-художественной концепции, воплощенной в популярнейшей в эмиграции песне (на слова Ф. И. Чернова), бессчетное количество раз исполнявшейся всеобщей любимицей русских изгнанников Н. Плевицкой: «Замело тебя снегом, Россия… / Запуржило седою пургой, / И печальные ветры степные / Панихиды поют над тобой… // Замела, замела, схоронила / Все святое, родное пурга. / Ты слепая жестокая сила! / Вы, как смерть, неживые снега! // Ни пути, ни следа по равнинам, / По равнинам безбрежных снегов… / Не пробраться к родимым святыням, / Не услышать родных голосов…» (Цит. по: Янгиров Р. «Замело тебя снегом, Россия»: Об авторе легендарной песни эмиграции и о его поэзии // Русская мысль. Paris, 1997. 10 – 16 июля. № 4182. С. 16).

[2] В этой связи напомним: изображаемый Шульгиным его переход советской границы отнесен к дек. 1925 г. (см. об этом, напр.: Шульгин В. В. Три столицы. С. 114).

[3] Шульгин В. В. Три столицы. С. 44 – 46.

[4] Там же. С. 137. См. подробнее: «Музей Революции. Да, да… Это хорошо. Когда революция переходит в музеи, это значит, что на улице… контр-революция…»; «Так было и с нами: классом властителей. Мы слишком много пили и пели. Нас прогнали.

Прогнали и взяли себе других властителей, на этот раз “из жидов”.

Их, конечно, скоро ликвидируют. Но не раньше, чем под жидами образуется дружина, прошедшая суровую школу. Это <sic!> должна уметь властвовать, иначе ее тоже “избацают”.

Коммунизм же был эпизод. Коммунизм (“грабь награбленное” и все такое прочее) был тот рычаг, которым новые властители сбросили старых. Затем коммунизм сдали в музей (музей революции), а жизнь входит в старые русла при новых властителях.

Вот и все…» (Там же. С. 133; 137).

[5] <Б. п.> В. В. Шульгин – жертва ГПУ: В Россию его возили чекисты. Книгу «Три Столицы» редактировали в ОГПУ // Последние новости. Paris, 1927. 8 окт. № 2390. С. 1. См. в тексте самой статьи: «То, о чем вот уже 4 месяца глухо шептались в эмигрантских кругах, стало сейчас фактом.

Теперь уже можно сказать, что В. В. Шульгин, безумно смелая поездка которого в Россию произвела в свое время такую сенсацию, был простой игрушкой в руках чекистов.

Все путешествие было организовано, В. В. Шульгин был доставлен и благополучно вывезен из России агентами ГПУ, действовавшими с разрешения и благословления Дзержинского.

Больше того, самая книга В. В. Шульгина «Три столицы», прежде ее выпуска за границей, была просмотрена и отредактирована в ОГПУ в Москве» (Там же). Также см.: «В выходящем сегодня номере «Иллюстрированной России» напечатаны большого интереса разоблачения В. Л. Бурцева о провокаторской работе ГПУ за границей. <…>

При таинственной обстановке, через своих провокаторов-“контрабандистов”, они перевезли В. В. Шульгина тайно в Россию, там дали ему возможность побывать в разных местах России и изучить нынешнюю большевицкую Россию так, как им это выгодно: чтобы показать, что в России теперь все, “как было раньше”, “только несколько хуже”» (<Б. п.> В сетях ГПУ: Как чекисты возили В. В. Шульгина по России // Посл. нов. 1927. 8 окт. № 2390. С. 2). Ср.: <Б. п.> Разоблачения В. Л. Бурцева: В. В. Шульгин их подтверждает // Посл. нов. 1927. 11 окт. № 2393. С. 1; Бурцев В. В сетях ГПУ: … Тайна поездки В. В. Шульгина в Сов. Россию // Сегодня. Рига, 1927. 11 окт. № 229. С. 3.

Страницы