«Возобновленная тоска» Бориса Дикого и «Три столицы» В. В. Шульгина: страница 6 из 7

Опубликовано: 
7 января 2011

На двадцать второй день своего пребывания в Нарве Игорь Андреевич в высоких сапогах и русской рубахе, под потрепанной кожаной тужуркой, выехал за город, в простой тряской телеге, рядом с загорелым и бородатым эстонцем – владельцем одного из пограничных хуторов.

На хуторе они застали уже проводника <…>

– До вечера спите, – коротко сказал он Олоньеву, окинув его равнодушным взглядом» (5 июля. № 3223. С. 10). Такого рода изображение отнюдь не столь безрадостной в описываемую эпоху Нарвы понадобилось Дикому для моделирования диалогических отношений ВТ с «Тремя столицами», конкретнее – с изображением приграничного (но на юго-западном направлении) города, в котором alter ego Шульгина готовился к переходу границы с СССР, и с описанием этапов самого этого перехода, – сравним: «Я просидел около полутора месяца <sic!> в городе Ровно, зарастая бородой. <…> Через месяц, когда я смотрелся в зеркало, передо мной было лицо, которое я сам бы узнал только с величайшим усилием <…> Постепенно я изменял и свой костюм, что в Ровно весьма удобно. В этом городе ясно чувствуется дыхание России, а потому я носил высокие сапоги, короткое пальто на баране и каракулевую потертую шапку» [1]. И далее: «Наконец, вечером, в сумерках, мы приехали на конечную станцию <…> Остальное мы должны были сделать на лошадях»; еще чуть далее: извозчик «в тяжелых местах шел пешком, подбадривая на неизвестном языке одинокую лошадь» [2]; «Мне сказали, что переход состоится в таком-то часу ночью и что надо: ждать, закусывать и пить чай…» [3]

Дикой весьма прихотливо взаимодействует с шульгинским текстом: отсылки к нему распределены по всей ВТ – вне зависимости от места перекликающихся ситуаций в сюжетно-композиционных структурах обоих произведений. Так, в изображении ближе к финалу ВТ экстремальной ситуации – судьбоносной встречи Олоньева с былой возлюбленной – автор с подчеркнутой настойчивостью педалирует один и тот же мотив: неуклонная решимость Олоньева «дорого продать свою жизнь» понуждает его вновь и вновь браться за револьвер, то приводя его в боевую готовность, то выводя из нее [4]. И сам этот мотив и его акцентация отсылают к такого же рода решимости, неоднократно выказанной alter ego Шульгина в начале его повествования – при тайном переходе границы (см. – в момент, непосредственно перед рейдом, когда «проводник» обратился к повествователю с вопросом: «– У вас игрушка есть?

Я понял и показал ему маленький револьвер.

Он осмотрел его с видом знатока.

– Чудная вещичка! Но это для города хорошо <…> А для нашего дела вот вам: это будет солиднее.

Он подал мне “солидный” браунинг» [5]. Чуть далее: «Я проверил свою “игрушку” и, переставив на “feu”, положил в карман» [6]. Еще далее – при описании движения непосредственно в пограничной зоне: «Справа от нас бежал лес, слева было поле.

Я передвинул предохранитель с feu на sûr <…> И <проводник> прибавил, как бы в пояснение:

– Скверный тут поворот: перекресток…

Я передвинул предохранитель на “feu”. Но скверный поворот миновали благополучно.

Новая дорога пошла полем. Я передвинул на “sûr”» [7]. Еще чуть далее: «Я передвинул предохранитель на “feu”». И, наконец, почти сразу вслед за этим: «И было в этом <в словах «проводника»> столько пренебрежения, что я переставил на “sûr”.

Жидки с револьверами – не так страшно…» [8]).

Отметим и еще одну – концептуальную – перекличку. В начале «Трех столиц» имеется очень важная – наделенная символическим значением – ситуация: по ходу углубления сопровождаемого «проводниками» повествователя в глубь советской территории его охватывает страх – ему начинает казаться, будто он и его спутники безвозвратно заплутали в бескрайних, занесенных снегом российских просторах; страх этот, однако, оказывается напрасным: путников выводят на правильную дорогу знаки-следы творческого преображения человеком дикой природы – телеграфные столбы (см.: «Впрочем, это только мне показалось, что след потеряли бесповоротно. Они же не были ничуть смущены.

 


[1] Шульгин В.В. Три столицы: Путешествие в красную Россию. <Берлин, 1927>. С. 12.

[2] Там же. С. 24.

[3] Там же. С. 26.

[4] См.: «Он повернулся и пошел следом за тов. Настасьей в бюро. Сердце его мучительно сжималось, и ноги с трудом удерживали желание повернуться и побежать прочь. “Узнала или не узнала?” – эта мысль затрудняла дыхание и заставляла стучать кровь в тисках.

Он взял в рот папиросу, чтобы скрыть свое волнение, и почувствовал, как дрожит в его руке спичка.

Тов. Настасья выдвинула ящик стола, где лежал <…> парабеллум, и положила свою <…> руку на рукоятку револьвера.

<…>

– Товарищ Петров, – повторила она, как бы в раздумье, – а случайно не  г о с п о д и н  ли Олоньев?

Минуту длилось молчание.

И эту минуту серые глаза бывшего гвардии поручика Олоньева смотрели не отрываясь в темные зрачки <…> товарища Настасьи. Смотрели и читали в них холодную ненависть и беспощадный приговор.

– Все кончено, – сказал кто-то в самом сердце Игоря Андреевича. И странное дело – это сознание, что все кончено, принесло ему успокоение и облегчение. <…> В кармане у него лежал заряженный револьвер, следовало только перевести предохранитель на “огонь”. Если и нет спасения, то, во всяком случае, живым в руки этим мерзавцам он не дастся.

<…> Рука Олоньева полезла было в карман – но блестящий парабеллум в женской руке быстро поднялся и глянул своим единственным черным зрачком прямо в серые поручиковы глаза.

– Сидеть смирно! – приказала предколхоза грубо, с нескрываемой ненавистью. – Не двигаться! Контрреволюционер! <…>

<…>

Соблазнить, – повторил он с горькой усмешкой. – Я тебя соблазнил?.. <…>

<…> Игорь Андреевич почувствовал вдруг, что эта женщина, сидевшая против него с револьвером в руке, не имеет ничего общего с нежным призраком прошлого. Он ощутил бесконечное и пустое равнодушие ко всему и смертельную усталость. «Я хочу курить», – сказал он просто.

– Можете, но не пробуйте вытащить револьвер, я уверена, что вы не без оружия, – я хорошо стреляю!

Он безразлично пожал плечами и, роясь в карманах за папиросами, незаметно перевел предохранитель на “огонь”. Его спокойствие несколько раздражало тов. Настасью, привыкшую, впрочем, во время работы в ЧК к этим странным людям, презрительно улыбавшимся смерти. “Ну, зачем пришли? – спросила она резко, – заговоры устраивать? Россию спасать?”» (14 июля. № 3230. С. 5 – 6); «Тов. Настасья посмотрела пристально в серые усталые и горькие поручиковы глаза. “Значит – женщина”, – сказала она медленно, не то спрашивая, не то раздумывая.

Он молча нагнул голову.

– Женщина, – повторила она еще раз тихо, почти неслышно. И, может быть, та, что держала все еще в руке блестящий парабеллум, была все еще тов. Настасья, член партии, предколхоза имени Розы Люксембург – но та, что это сказала, была уже другая – быть может, та самая маленькая Настя, которая плакала, смотря из-за занавески, как подают лошадей для ее Игоря, отъезжающего на фронт.

<…>

– Да, женщина, которая любит деньги… которая любит славу, наряды, танцы, шампанское… Женщина, которая, быть может, ничего не стоит, или же за одну улыбку которой… – Игорь Андреевич замолчал, потому что вдруг услышал тяжелые мужские шаги, поднимающиеся по лестнице. – Конец! – подумал он и сунул руку в карман, туда, где лежал браунинг с предохранителем на “огонь”.

Женщина, сидевшая против него, видела это движение, но, хотя парабеллум был заряжен и хотя она действительно умела попадать в цель, – но она не выстрелила. Одно мгновение она еще колебалась, потом бросила оружие в открытый ящик стола и быстрым движением руки смахнула туда же все драгоценности и задвинула ящик» (15 июля. № 3231. С. 3); «Василий вошел не стучась. <…>

– Доброе утро, – ответила предколхоза и не протягивая руки быстро и сухо сказала: Вот что, тов. Василий, ты сейчас же возьмешь лошадь, хотя Пегого, что ли, и отвезешь товарища на станцию. Тов. Петров, вы успеете еще к утреннему поезду. Мы не можем вам отказать, раз интересы партии требуют… Так что, пожалуйста, тов. Василий…

<…>

– Настя… <…>… – начал было гвардии поручик и не смог продолжать, с удивлением заметив, как пересохло у него в горле, – от табака ли, от бессонной ли ночи, или от чего другого. <…> И тонкая рука поручика сама собой полезла в карман и снова перевела обратно предохранитель браунинга» (16 июля. № 3232. С. 5).

[5] Шульгин В. В. Три столицы. С. 31. Олоньев, кстати, также вооружен именно браунингом!

[6] Там же. С. 32.

[7] Там же. С. 36.

[8] Там же. С. 37.

Страницы