«Возобновленная тоска» Бориса Дикого и «Три столицы» В. В. Шульгина: страница 5 из 7

Опубликовано: 
7 января 2011

В этом же пародийно-игровом (инверсированном) ключе переосмыслена в ВТ сюжетная завязка повести все того же А. Н. Толстого «Голубые города» (1925), затрагивающая проблемы омоложения человеческого организма и рационального расходования людских ресурсов при социализме [1].

Наибольший интерес в указанном плане представляют собой сложные и многогранные диалогические отношения ВТ с романом И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» (1928) [2], однако рассмотрение их слишком обширно и потому должно составить тему отдельного исследования. Исключительно для демонстрации их тотального характера упомянем две мелкие, но показательные детали: никогда не существовавший в реальности револьвер парабеллум (парабеллумы – только пистолеты!), которым Дикой (вряд ли по недомыслию!) наделил свою героиню (см. выше [3]) и который он очевидно позаимствовал из памятного Остапова посула Кислярскому [4]; а также фамилию «Михельсон», под которой, напомним, был вынужден жить с подачи Бендера Воробьянинов [5], и которая отыграна в ВТ в финале описания перехода Олоньевым советско-эстонской границы [6].

Переклички ВТ с «Двенадцатью стульями» призваны – помимо всего прочего – нацелить читателя повести на наиболее важный для ее автора текст-ориентир, претекст, написанный и изданный в эмиграции, но, при этом, не совсем беллетристического свойства, – на мемуарную книгу В. В. Шульгина «Три столицы», в самом нач. 1927 г. изданную в Берлине [7], наделавшую много шума среди эмигрантов [8] и вызвавшую резонанс в СССР [9]. Лишь с учетом сложного взаимодействия повести с нею становится до конца понятной прагматика всех перечисленных нами интертекстуальных связей ВТ. На описании механизма этого взаимодействия мы и сосредоточимся в первую очередь.

Начать следует с описания непосредственной подготовки Олоньева к переходу границы. С этой целью он заблаговременно приехал в приграничную Нарву: «У каждого города свое лицо. Лицо Нарвы – серое, неприветливое. <…> Маленький пограничный город – <…> где люди спиваются, сходят с ума или кончают с собой.

С Игорем Андреевичем, впрочем, не случилось ни того, ни другого, ни третьего. Он прожил в Нарве три недели и за этот срок сделал два дела – во-первых, разыскал надежного проводника и, во-вторых, оброс черной жесткой щетиной, от чего лицо его сделалось много старше.

<…> серая тишина Нарвы действовала на него успокоительно. Без цели бродил часами по забавным провинциальным улицам и было ему непривычно и вместе с тем странно хорошо слышать русскую речь прохожих и читать русские вывески – в этом старом городе, больше русском, чем эстонском.

 


[1] В открывающей пов. Толстого главке «Через сто лет» его главный герой заявляет: «Четырнадцатого апреля 2024 года мне стукнуло сто двадцать шесть лет... Подождите скалиться, товарищи, я говорю серьезно… <...> Полстолетия тому назад, когда я уже умирал глубоким стариком, правительство включило меня в “список молодости”. Попасть туда можно было только за чрезвычайные услуги, оказанные народу. Мне было сделано “полное омоложение” по новейшей системе: меня заморозили в камере, наполненной азотом, и подвергли действию сильных магнитных токов, изменяющих самое молекулярное строение тела. Затем вся внутренняя секреция была освежена пересадкой обезьяньих желез» (Цит. по: Толстой А. Собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 4. С. 50 – 51). Ср. в самом начале ВТ: «В пятницу вечером Михаил Аркадьевич ужинал в известном русском ресторане “Медведь” с одной из двадцати четырех очаровательных Чезон-гёрлс, выступающих в варьете “Скала”. После ужина <…> такси отвезло обоих в Груневальд, на квартиру Рукавишникова. <…> само по себе это обстоятельство еще не представляет собой ничего особенного или необычного, но достойно внимания, что на другой день <…> с утра Михаил Аркадьевич был, против обыкновения, в подавленном и молчаливом состоянии духа и долго шагал по пушистому ковру своего кабинета взад и вперед <…> И как результат этого, необычного для него времяпровождения, явилась <…> длительная консультация, что в ту же субботу <…> имел Михаил Аркадьевич у профессора Гомана, знаменитого берлинского хирурга и ученика Литейнаха. В разговоре с профессором он проявил большой и не лишенный личного характера интерес к модной теории омоложения, и знаменитый врач осветил ему этот вопрос весьма детально, – как с научной, так и с чисто экономической стороны.

<…> последнее послужило причиной к тому, что весь вечер просидел Михаил Аркадьевич дома, наклонив <…> голову над различными банковскими счетами. И это занятие, выяснившее ему степень его материального благосостояния, не принесло <…> успокоения в его душу. До поздней ночи шагал Михаил Аркадьевич взад и вперед по комнате, мучительно что-то обдумывая и стряхивая пепел сигары прямо на дорогой ковер…

Все эти события, сами по себе довольно обыденные и незначительные, являются тем не менее начальными звеньями в той цепи событий, описанию которых и посвящены следующие главы этой повести» (28 июня. № 3217. С. 6, 9).

[2] В этой связи отметим, что русские эмигранты с интересом и сочувствием встретили это произведение, о чем свидетельствует, напр., след. воспоминание Дон-Аминадо (1954 г.): «<…> на славу развлекли и повеселили “Двенадцать стульев” Ильфа и Петрова <…>» (Цит. по: Дон-Аминадо <Шполянский А. П.> Поезд на третьем пути // Дон-Аминадо. Наша маленькая жизнь: Стихотворения. Политический памфлет. Проза. Воспоминания. М., 1994. С. 681). В этой же связи см.: Данилевский А. Поэтика «Повести о пустяках» Б. Темирязева (Юрия Анненкова). Тарту, 2000. С. 102 – 111.

[3] Ср. в др. местах: «Тов. Настасья выдвинула ящик стола, где лежал блестящий парабеллум, и положила свою жесткую и загорелую руку на рукоятку револьвера» (14 июля. № 3230. С. 5); «<…> та, что держала все еще в руке блестящий парабеллум, была все еще тов. Настасья <…>» (15 июля. № 3231. С. 3); и особенно: «Рука Олоньева полезла было в карман – но блестящий парабеллум в женской руке быстро поднялся и глянул своим единственным черным зрачком прямо в серые поручиковы глаза.

 

– “Сидеть смирно!” – приказала предколхоза грубо, с нескрываемой ненавистью. – “Не двигаться! Контрреволюционер! Белогвардейская сволочь! Шпионить пришел сюда, смуту разводить!”» (14 июля. № 3230. С. 5); «Женщина, сидевшая против него, видела это движение, но, хотя парабеллум был заряжен и хотя она действительно умела попадать в цель – но она не выстрелила» (15 июля. № 3231. С. 3).

[4] См.: «– Да! – шептал Остап. – Мы надеемся с вашей помощью поразить врага. Я дам вам парабеллум.

– Не надо, – твердо сказал Кислярский» (Цит. по: Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев: Первый полный вариант романа с коммент. М. Одесского и Д. Фельдмана. М., 2000. С. 367).

[5] См.: «– <…> но в городе мою фамилию хорошо знают. Пойдут толки.

<…>

– А фамилия Михельсон вам нравится? – неожиданно спросил великолепный Остап.

<…>

– Я вас не пойму.

<…> Бендер вынул из зеленого пиджака профсоюзную книжку и передал Ипполиту Матвеевичу.

– Конрад Карлович Михельсон, сорока восьми лет, беспартийный, холост, член союза с 1921 года, в высшей степени нравственная личность, мой хороший знакомый, кажется, друг детей… Но вы можете не дружить с детьми: этого от вас милиция не потребует.

Ипполит Матвеевич зарделся.

– Но удобно ли…» (Там же. С. 106 – 107).

[6] См.: «Он рассчитался с <проводником->эстонцем и повторил еще раз для верности адрес обратного проводника – деревня Смолеговицы, хутор Михельсона, сказать, что от его тетки из Ястребина…» (7 июля. № 3224. С. 6).

[7] См.: Шульгин В. В. Три столицы: Путешествие в красную Россию. <Берлин:> Медный всадник, <1927>.

[8] В этой связи см., напр.: Вакар Н. «Три столицы»: Книга Шульгина о сов. России // Последние новости. Paris, 1927. 24 февр. № 2164. С. 2 – 3.

[9] В этой связи см. в комментариях Ю. К. Щеглова к роману Ильфа и Петрова: «В своих записках о нелегальном приезде в Россию бывший депутат Государственной думы В. В. Шульгин рассказывает о собственном неудачном перекрашивании, близком к тому, что приключилось с Воробьяниновым. <…> Вышедшая в 1926 <в 1927-м! – А. Д.> книга Шульгина вполне могла быть известна Ильфу и Петрову, тем более, что к ней не раз привлекалось внимание советского читателя [см. фельетон М. Кольцова “Дворянин на родине” в его кн.: Сотворение мира; заметку в Т<ридцать>Д<ней> 03.1927 и др.]» (Щеглов Ю. К. Комментарии к роману «Двенадцать стульев» // Ильф И., Петров Е.Двенадцать стульев: Роман; Щеглов Ю. К. Комментарии к роману «Двенадцать стульев». М., 1995. С. 477).

Страницы