«Возобновленная тоска» Бориса Дикого и «Три столицы» В. В. Шульгина: страница 4 из 7

Опубликовано: 
7 января 2011

Настали трудные, голодные времена, пришла гражданская война – она все больше и больше сливалась с партией и революцией. Когда же умер ребенок, родившийся невпопад в голодный тысяча девятьсот двадцатый год, и на <…> фронте был убит муж, товарищ Настасья отдала все свои силы всецело РКП(б.). Она работала в ЧК, носила кожаную куртку и револьвер и не раз расстреливала собственноручно буржуев, контрреволюционеров и просто подозрительных, уверенной рукой поднимая меткий парабеллум.

Когда кончились времена военного коммунизма и пришла полоса нэпа, тов. Настасья не отпала от революции и партии, как это случилось со многими, что искали в вихре восстания царства крови и наркоза героизма. Она научилась считать, говорить речи и писать доклады, и талантливая и честная работница <…>, она быстро выдвинулась и в течение нескольких лет занимала последовательно ряд ответственных постов в столице и в провинции.

Годы самоотверженной и непрерывной работы сделали свое, и наконец тов. Настасья почувствовала потребность в отдыхе. Тогда вспомнила она свою родину и старого деда <…> и, взяв отпуск, поехала на лето в Рукавишниково. Она приехала на два месяца и оставалась здесь уже два года <…> Под ее руководством колхоз имени Розы Люксембург, совсем было погибший от неумелого хозяйничанья, снова встал на ноги. Она тормошила центр, выписывала машины, руководила партбюро, обличала вредителей и заставляла ленивых и безучастных колхозников проводить волей-неволей в жизнь инструкции партии. Собственно говоря, товарищ Настасья была диктатором в колхозе <…>, и даже поседевшие от старости и мудрости мужики беспрекословно подчинялись ее авторитету» – 10 июля. № 3227. С. 3).

Олоньев же тем временем (в отличие от толстовского героя) утратил буквально все, даже отечество, когда же он тайно возвращается в него, то попадает в зависимость от доброй воли своей былой возлюбленной, решающей – жить ему или умереть. Непосредственно перед принятием Настей этого судьбоносного решения Диким выстраивается ситуация, предельно демаскирующая (=обнажение приема) как сам факт диалогических отношений ВТ с текстом Толстого, так и принцип, по которому этот диалог строится: «Внезапная краска покрыла матовые щеки Олоньева. “Настя!” – почти крикнул он, и не понять было, звучало ли это слово предупреждением зазнавшейся горничной или упреком прежней возлюбленной.

– Настя! – передразнила она. – Настю ты оставь. Настя – это пятнадцать лет тому назад было, я тебе теперь не девочка-горняшка, которую так, для потехи, соблазнить можно

– Соблазнить, – повторил он с горькой усмешкой. – Я тебя соблазнил?.. Плохая же у тебя память. Не сама ли ты пришла ко мне тогда, в последнюю ночь?» (14 июля. № 3230. С. 5 – 6) [1].

Менее значима и потому менее любопытна перекличка ВТ с чеховским «Вишневым садом», инкорпорированная в изображение деда Насти – Федора, очевидно спроецированного на забытого и оставленного в ставшем чужим доме старика Фирса (см.: «Старик Федор сидел на ступеньках барского дома бывшего имения Рукавишникова – ныне же колхоза имени Розы Люксембург. В этом доме давали некогда пышные балы <…>, в этом доме ступал некогда неслышно по паркету барский камердинер Федор, ожидая пробуждения господ. Теперь же тут помещалась школа, танцовальный зал, управление и партбюро колхоза <…>, и старик был оставлен при доме сторожем.

<…> Старик Федор сидел один, подставляя жаркому солнцу обнаженную лысину, седую и окладистую бороду и глубоко заштрихованное морщинами лицо. <…> И трудно было решить, спит ли он или о чем-нибудь сосредоточенно думает. Впрочем, о чем может особенно думать такой обломок времени, давно уже отживший свой долгий и трудный век? – Живой анахронизм, забытыйпо рассеянности смертью <…>» – 7 июля. № 3224. С. 6). Гораздо интереснее контаминация этой проекции с откровенной проекцией старика Федора же на св. Петра-ключаря [2], актуализирующей для смыслового подтекста ВТ центральную для общеэмигранского сознания мифологему «Россия – утраченный рай».

Наряду с отсылками к русской классике текст ВТ содержит не менее откровенные переклички с произведениями советской литературы 1920-х годов. Привлечение их контекста имеет тот же игровой характер, что и в уже рассмотренных случаях. Так, вполне очевидна обратная связь образа Насти с образом главной героини «Гадюки» (1928) А. Н. Толстого (подразумевается прежде всего вышеприведенный фрагмент «жизнеописания тов. Настасьи», повествующий о ее деятельности в период смены военного коммунизма «полосой нэпа»). В свою очередь, описания сексуальной жизни и сопутствующих переживаний героини в пору ее руководства колхозом [3] прямо-таки заставляют соотнести их с идейными, сюжетными и психологическими коллизиями гладковского «Цемента» (1925) и сейфуллинской «Виринеи» (1924), – соотнести, но отнюдь не отождествить с ними!

 


[1] См. также в продолжении диалога – то же обнажение приема вкупе с «поправкой на современность»: «“Что же, Настасья Григорьевна, – сказал он спокойно, почти мягко, – вы коммунистка, я монархист и эмигрант. Мы <…> – смертельные враги. И я проиграл, знаю. Но зачем же оскорблять друг друга лживыми шаблонными словами, зачем грязнить нашу юность? Правда, вы тогда еще девочка были, да ведь и мне тогда только что девятнадцать лет исполнилось. И мы оба любили тогда друг друга одинаково. По-смешному, по-глупому, быть может, любили, – но, согласитесь сами, было в этом – в юности нашей – красивое, чистое что-то…”

– Красивое – любовь – поэзия, – передразнила тов. Настасья, и передразнила она, быть может, не столько гвардии поручика Олоньева, сколько маленькую глупенькую Настю. – Типичный буржуазный эстетизм…» (14 июля. № 3230. С. 6).

[2] В этой связи см. в напутствии Рукавишникова Олоньеву: «Кстати, очень возможно, что вы встретите в Рукавишникове знакомых – старика Федора, моего камердинера. Помните?

Олоньев наморщил лоб: “Федор?.. Федор?..”

– Ну, Игорь Андреевич, – старый лысый слуга с окладистой, что у святого Петра, бородой… Он еще у моего отца и чуть ли не у деда камердинером был. Сколько ему теперь лет, один Бог ведает. <…> если Федор еще жив, то можете на него вполне положиться. Человек старого закала, верный слуга» (5 июля. № 3223. С. 9).

[3] См., напр.: «Когда товарищ Настасья сердилась, то загоревшие ноздри ее раздувались и упругие груди дрожали под редким холстом. В такие минуты выглядела она много моложе своих тридцати лет, и небывалая энергия, кипевшая в ее худощавом и стройном теле, прорывалась наружу и заставляла мужчин желать это гибкое тело. Это желание прочла она и теперь в <…> глазах Василия и <…> Григория. И на этот раз не они, а она первая отвела взгляд.

И сейчас же председатель колхоза рассердилась сама на себя за это. За то женское, что так глубоко сидело в ней и от чего она никак не могла отделаться. То женское, что заставляло ее время от времени брать себе любовника из колхозных ребят или же отдаваться наезжавшим порой товарищам из центра. И это раздражало тов. Настасью – ибо случалось это против ее желания, направленного всецело на партийную работу. В ее воле не было места личной жизни и сентиментальностям, в действительности же она не могла совладать со своим темпераментом. И последнее время чувствовала она опять томительное беспокойство – а напрасно старалась побороть его тяжелой и долгой работой» (11 июля. № 3228. С. 5).

Страницы