«Возобновленная тоска» Бориса Дикого и «Три столицы» В. В. Шульгина: страница 3 из 7

Опубликовано: 
7 января 2011

Бывший гвардии поручик невольно передернул плечами, а Михаил Аркадьевич самодовольно усмехнулся и потер мясистые ладони <…>» [1].

Еще более показательна в указанном плане ироническая перекличка ВТ с «Преступлением и наказанием» Достоевского. Она инкорпорирована в описание подготовки Олоньева – уже на территории «колхоза имени Розы Люксембург» – к извлечению драгоценностей из гроба двенадцать лет как упокоившейся рукавишниковской супруги: «Дорога на кладбище шла через парк. Но Олоньев, сделав круг, завернул сначала на скотный двор и оглянулся. Кругом не было видно ни души – все работали на покосе, или же прятались в тени от июльского солнца. Он заглянул в открытые двери сарая и отыскал там в углу острый и тяжелый заступ. Оглянувшись еще раз, он решительно перекинул его через плечо и, пройдя парк, спрятал его в кустарник за чугунными воротами» (10 июля. № 3227. С. 3). Приведенный эпизод с очевидностью корреспондирует с ситуацией в Части I-й романа Достоевского, где Раскольников крадет топор, которым позднее убьет старуху-процентщицу (ср.: «Он остановился в раздумье <…> под воротами, прямо против темной каморки дворника, тоже отворенной. <…> Из каморки <…> что-то блеснуло ему в глаза… Он осмотрелся кругом – никого. На цыпочках <…> сошел вниз <…>, <…> бросился стремглав на топор <…> и вытащил его из-под лавки <…>; тут же <…> прикрепил его к петле, обе руки засунул в карманы и вышел <…>; никто не заметил! <…> Этот случай ободрил его чрезвычайно» [2]). Ситуация эта Диким иронически спародирована: в отличие от Раскольникова (зарывшего, напомним, отнятые у убитойценности в землю, под камень), Олоньев крадет не орудие убийства, но инструмент для извлечения из земли гроба с останками Анны Андреевны Рукавишниковой (имя-отчество, отметим, тоже весьма «литературные»: отсылают и к героине гоголевского «Ревизора», и к Анне Ахматовой) – и с вложенными в него же драгоценностями.

Весьма очевидны переклички ВТ с «Воскресеньем» Толстого: история взаимоотношений Настасьи и Олоньева представляет собой откровенную перелицовку отношений князя Нехлюдова и Масловой. Как и Катюша, юная Настя занимает в доме Рукавишниковых некое не совсем определенное положение: не то прислуга, не то приемная дочь; подобно Нехлюдову, Олоньев приезжает в имение из столицы – в качестве желанного гостя (правда, в отличие от толстовского героя, он сразу появляется в тексте уже с погонами на плечах) [3], и незамедлительно привлекает к себе внимание юной девушки. Разумеется, и у них вспыхивает любовный роман, завязываются интимные отношения, затем они вынужденно расстаются и на долгое время забывают друг о друге – до той поры, пока обстоятельства не вынудили их вспомнить о совместном прошлом [4].

Как видим, до сего момента повествование Дикого довольно точно следует за толстовским, после же него разворачивается игра молодого писателя с претекстом – как правило, по принципу инверсии, «от противоположного»: оказывается, что за истекшее время связавшая (как и Маслова – после ее осуждения) свою жизнь с революцией Настя сделала неплохую карьеру – превратилась в «крепкого советского хозяйственника» и лидера коммунистов на селе (см.: «Вихрь революции, перевернувший внезапно всю веками уложенную жизнь и перепутавший все отношения между людьми, создал не мало сказочных и невероятных биографий. Под этим же буйным знаком революции проходила и судьба товарища Настасьи.

Детство в Рукавишникове – сомнительное и задумчивое положение полубарышни-полугорничной – принесло в свое время Насте много горьких минут и заставило ее <…> пристальнее вглядываться в жизнь и жаждать самостоятельности. <…> энергия и стремление к независимости, самостоятельности скопилась в упругом и женственном теле Насти и нашли себе выход в революции.

Юный роман с Олоньевым – роман короткий и бòльный – был первым крупным переживанием в Настиной жизни, сделавшим из маленького мечтательного подростка женщину. После отъезда молодого корнета стало еще труднее выдерживать патриархальный уклад жизни в Рукавишникове, и судьба пошла ей навстречу. <…> ласковая Анна Андреевна отослала ее в Петербург, в школу сестер милосердия. <…> После нескольких месяцев скучной школы началась утомительная работа по лазаретам и госпиталям. При первой возможности Настя устроилась на фронт, но даже самоотверженная работа под гром орудийной стрельбы захватила ее не вполне. И только когда началась революция и серые солдатские шинели потянулись длинными эшелонами с <…> фронта обратно, – нашла Настя свою дорогу. Вместе со своим любовником – солдатом из интеллигентных рабочих, убежденным коммунистом – вернулась Настя в столицу, разукрашенную сотнями метров красного полотна. Тогда же вступила она в партию и стала товарищем Настей, позже товарищем Настасьей.

 


[1] Дикой Борис. Возобновленная тоска: Повесть // Р. 1931. 5 июля. № 3223. С. 9 – 10. Далее при цитировании ВТ и ссылках на ее текст указываются – непосредственно в основном тексте, в круглых скобках – лишь дата, номер выпуска и страница.

[2] Достоевский Ф. М. Преступление и наказание: Роман в шести частях с эпилогом // Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 15 т. Л., 1989. Т. 5. С. 72.

[3] В этой связи см. в тексте ВТ: «<…> Олоньевы были далеко не так богаты, как Рукавишниковы, но связи и древность их рода – кровных Рюриковичей – позволяли Игорю Андреевичу в свое время относиться даже несколько покровительственно к своему товарищу по Гвардейскому училищу Саше Рукавишникову… И в те времена аристократ с головы до ног корнет Олоньев был желанным гостем в доме Рукавишниковых и даже проводил в их имении лето 1914-го года <…>» (28 июня. № 3217. С. 9).

[4] См.: «Игорь Андреевич сидел, устремив в пространство свои серые глаза. Его тонкие губы, четко очерченные трехнедельной черной бородкой, беззвучно шевелились, шепча это далекое и милое имя. Настя, Настя. Как это мог он забыть? Перед его глазами выплыло вдруг из давнего прошлого девичье, нежно румяное лицо со спущенными черными ресницами. <…> Официально числилась она в доме горничной, но так как была сирота и выросла на глазах барыни, то Анна Андреевна воспитывала ее и баловала, почти как родную дочь… Настя, очаровательный подросток… Сколько же лет было ей тогда, в четырнадцатом году? Шестнадцать-семнадцать, быть может. А ему, тогда еще корнету Олоньеву, только что окончившему военное училище – девятнадцать. И были они тогда влюблены друг в друга: Настя в блестящий мундир и черные усики красивого корнета, а он – в нежный румянец щек и трепетные девичьи ресницы очаровательного подростка. И в любви был он тогда еще робок и неопытен. Только, встречаясь глазами, вспыхивали они оба и отводили взгляды. Да как-то раз июльским вечером встретились они случайно в тихом рукавишниковском парке и долго стояли на песчаной дорожке, взявшись за руки и слушая тишину вечера. И тогда в первый раз нашли горячие губы корнета упругие и такие же горячие Настины, и тонкие усики защекотали нежную девичью кожу. После этого было еще несколько нежных и быстрых поцелуев при случайных встречах – поцелуев, от которых кровь приливала к голове и губы пересыхали… Но о большем юный и в любви несмелый корнет и не думал. И, быть может, так и кончился бы несколькими поцелуями этот летний роман аристократа с горничной… Но когда вдруг разразилась война и оба корнета должны были спешно уехать, чтобы отправиться вместе со своим полком на фронт, – быть может, навстречу гибели, – в эту прощальную ночь горячая Настя с замирающим от любви и от страха сердцем проскользнула, неслышно ступая по коридору розовыми босыми ногами, в комнату корнета Олоньева. В эту ночь подарила она ему свое девичество и много-много нежных и горячих поцелуев… И еще много-много соленых, сладких и горьких слез…

Маленькая, милая Настя, с нежным румянцем щек и смущенным трепетом длинных ресниц… Как это мог он забыть?» (9 июля. № 3226. С. 6).

Страницы