Три эссе

Печать и PDF
Публикатор: 
Опубликовано: 
16 августа 2010

О Владимире Маяковском

 

Для всех великих поэтов бывает время, когда к ним охладевают, а потом время – когда снова вспоминают о них, снова они живы на определенный срок. С Маяковским, видимо, происходит то же... То есть, пока что он снова мертв, но оживет в какие-то времена! Изо всех великих поэтов судьба такая странная только у него: в процессы, происходящие с другими поэтами естественно – и в жизни, и после смерти, у Маяковского везде вмешивается искусственная, им же вызванная линия. Маяковский – один из представителей того фанатичного поколения, которое совершило Октябрьскую революцию:   

 

...В коммуну

душа

потому влюблена,

Что коммуна,

по-моему,

огромная высота,

Что коммуна,

по-моему,

глубочайшая глубина.

  

Известно, что вера, своеобразная религия этих людей рождалась у каждого из них по разным причинам, и каждый создавал ее, сообразуясь с собственным мировосприятием, Мне кажется, что исходным толчком для Маяковского оказалась та страстная и упрямая жажда человечности, «настоящести» человеческих отношений, которая ощущается еще в его дореволюционных стихах.

Владимир Маяковский решил поверить, что революция принесет людям новые отношения, сво­бодные от быта, от «животища на животище», от «служебной нуды», от «мурла мещанина», от «мор­ковного кофе». А решив поверить, стал делать все, что должен делать человек религиозный и что рекомендуют делать его духовные отцы: он смирил себя, став «на горло собственной песне», и весь свой гений (конечно же, весь!) поставил на службу революции. Отсюда вся его черная работа: и «Окна РОСТа», и рекламы МОССЕЛЬПРОМА, и стихотворные фельетоны в газетах. Душа болит, когда встречаешь «шуточки гения», рассыпанные на помойках («Товарищи люди, будьте культурны, на пол не плюйте, а плюйте в урны»).   

Да и сам он, неизменно искренний, сознается: «И мне агитпроп в зубах навяз». Да разве хочешь? – Надо!   

«И как Вас могло занести // под своды таких богаделен // на искреннем Вашем пути?» – удивлялся Б. Пастернак. А между тем, удивляться нечему, так и должно быть: веруешь – так уж наступишь не только на «горло собственной песне», но и на собственную жизнь. Ведь известно, что не дело для религиозного человека – раздумывать и сомневаться, он должен веровать и действовать. И создаются рифмованные лозунги, талантливые сатиры против «всяких разных ракушек», которые «налипают нам на бока», утопии, полные трогательной, смешной и неуклюжей нежности («Рассказ о Кузнецкстрое...», «Летающий пролетарий» или последнее действие «Клопа»).   

Но рядом с этими вызывающе ремесленными (хотя с неизменным блеском) поделками – присутствие настоящей, великой лирики, а с нею – подавленный, сквозь зубы, тайный, терпеливый вопрос. И неохотное подавленное признание:   

 

Только вот

поэтов,

к сожаленью, нету – впрочем,

может,

это и не нужно.   

 

Тяжело, невыносимо верующему – извериться. Лучше уж продолжать веровать и поторопиться:   

 

Товарищ жизнь,

давай

быстрей протопаем,

протопаем

по пятилетке

дней остаток,   

 

пишет наш самый бодрый поэт. Однако, убедившись, что без веры нет для него жизни, он поднимает револьвер.   

Но неумолимая логика, логика поступков и фактов, властвует и над мертвым поэтом. Самое страшное, что могли совершить над памятью покойного, произошло с Маяковским, когда его объявили (именно «объявили», чего до тех пор не осмеливались сделать ни с кем другим) «лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи».   

«Маяковского стати вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было его второй смертью. В ней он не виноват», – писал Б. Пастернак. Поэта буквально растерзали на лозунги и цитаты, да так, что был совершенно утрачен первоначальный смысл (а иногда и грамматика) его произведений. Он навяз в зубах. Он перестал существовать даже в глазах современного «читателя стиха», не говоря уже о школьных учителях, вынужденных вдалбливать его, нелюбимого и несимпатичного (то ли дело, например, Есенин!) в головы своих учеников. Так мы его снова похоронили. Но не пора ли спохватиться, отдать должное гению поэта, его искренности, его вере (всякая вера – благо, особенно при общем безверии), его великим страданиям?   

 

Вот

когда

и горевать не в состоянии,

это,

Александр Сергеич,

много тяжелей!   

 

Неужели только единицы действительно жалеют, «что сегодня нет его в живых?»   

Вспомним, что ведь Маяковский действительно считал, что именно для нас, своих потомков, «вылизывал чахоткины плевки шершавым языком плаката». А раз действительно считал, значит, так оно и было: настоящая поэзия ведь всегда «рифмуется с правдой» (Б. Сарнов). Давайте вместо «большелобого тихого химика» 30-го века воскресим его мы – и сегодня! Полюбим за то, что он пытался дать язык «безъязыкой улице», и подивимся, что, тем не менее, язык этот при всей его внешней грубости такой нежный и деликатный:   

 

Лошадь, не надо.

Лошадь, слушайте –

чего вы думаете, что вы их плоше?

Деточка,

все мы – немножко лошади,

каждый из нас по-своему лошадь.   

 

Полюбим его за то, что у него не только лошади и собаки, у него и пароходы разговаривают, влюбляются и страдают, отвергнутые. И еще за то, что он, великий грубиян и богохульник, смог сказать:   

 

Я люблю зверье.

Увидишь собачонку – тут у булочной одна –

сплошная плешь, –

из себя

и то готов достать печенку.

Мне не жалко, дорогая,

ешь!   

 

Ведь он же один такой, ни на кого не похожий, Маяковский!   

 

Пускай

за гениями

безутешною вдовой

плетется слава

в похоронном марше, –

умри, мой стих,

умри, как рядовой, как безымянные

на штурмах мерли наши!   

 

Нет, не дадим ему умереть! Если не его – пожалеем хоть себя, ведь мы озлобились и выплескиваем вместе с водой нашего ребенка – Владимира Маяковского! Умри он сегодня – и мы обеднеем на одного великого поэта!   

Страницы