«Самое главное» – «На дне»: страница 6 из 7

Опубликовано: 
13 апреля 2012

И само евреиновское использование Горького в качестве прототипа (или одного из таковых) «утешителя» Параклета имеет психологическую мотивацию: своего утешителя Луку Горький списал с самого себя, – это некогда весьма распространенное среди современников убеждение зафиксировал еще В. Ходасевич [1], то же утверждает ныне современный биограф писателя: «<…> “переодетым”, “загримированным” Лукой в пьесе является сам Горький. Он <сам> не согласился бы с такой трактовкой» [2].

Отметим и такой момент: в «меблирашках» Параклет исполняет «роль благодушного резонера в образе представителя фабрики граммофонных пластинок» Карла Ивановича Шмита (2: 63). Думается, выбор фамилии и места работы здесь отнюдь не случаен и служит еще одной – опосредованной – отсылкой к личности и творчеству все того же Горького: с одной стороны, здесь подразумевается его добрый знакомый нач. ХХ в. – «племянник С. <Т.> Морозова <близкого горьковского друга той же поры. – А. Д.> Николай <Павлович> Шмит <1883 – 1907>, тоже богатый московский <мебельный> фабрикант, завещавший большевикам свое состояние» [3] и вошедший «в ленинский круг» именно при посредничестве автора «На дне», с другой – весьма вероятна отсылка к горьковской статье 1906 г. «Дело Николая Шмита» [4].

А теперь – о прагматике столь интенсивной корреляции «Самого главного» с горьковским «На дне» (включающей в себя и пародийный – по отношению к тексту и к самому его автору – аспект). Разумеется, она, прагматика, не может быть понята без учета той центральной и объединяющей роли, которую играл Горький в культурно-историческом пространстве России в целом и Петрограда в частности в 1917 – 1921 гг. Равно трудно осознать ее без учета специфики данной культурно-исторической ситуации – ее известной (обусловленной внешними и внутренними факторами) эстетической аморфности и диффузности, выразившейся в ослаблении характерных для предшествующей эпохи центробежных тенденций и, соответственно, усилении стремления к интеграции всех и всяческих художественных стилей и направлений. Вкупе все это обусловило возможность маловероятных прежде – до войны и двух революций – личностных контактов между деятелями культуры с диаметрально противоположными эстетическими и социально-политическими воззрениями, а равно и возникновение их взаимного позитивного интереса друг к другу. В случае с Горьким и Евреиновым это был, скорее, однонаправленный интерес [5].

Вызван же он был сразу несколькими причинами. Прежде всего, это, несомненно, стремление прежнего эстетствующего авангардиста Евреинова соответствовать новым историческим и политическим реалиям – посредством кардинальной демократизации собственного творчества и переориентации его на выведенные революцией на историческую авансцену новые социальные слои, посредством ответа на «социальный заказ» эпохи – отчетливо заявленное новыми зрительскими массами требование радикального обновления драматургического репертуара. Понятно, что в движении Евреинова в этом направлении «Буревестник революции» представлялся ему эминентным путеводным ориентиром [6], а его всемирно признанная, манифестирующая новую социальную этику пьеса [7], – образцом для подражания. 

 


[1] См.: «Сквозь русское освободительное движение, а потом сквозь революцию он прошел возбудителем и укрепителем мечты, Лукою, лукавым странником. <…> вся его литературная, как и вся жизненная, деятельность проникнута сентиментальной любовью ко всем видам лжи и упорной, последовательной нелюбовью к правде» (Ходасевич В. Горький. С. 166). Cр. у него же в др. месте: «Упорный поклонник и создатель возвышающих обманов, ко всякому разочарованию, ко всякой низкой истине он относился как к проявлению метафизически злого начала. Разрушенная мечта, словно труп, вызывала в нем брезгливость и страх, он в ней словно бы ощущал что-то нечистое. Этот страх, сопровождаемый озлоблением, вызывали у него и все люди, повинные в разрушении иллюзий, все колебатели душевного благодушия, основанного на мечте, все нарушители праздничного, приподнятого настроения» (Там же. С. 171; ср.: С. 164, 167).

[2] Басинский П. Горький. С. 205.

[3] Ваксберг А. Гибель Буревестника. С. 11 (см. также: С. 31 – 32). Кроме того см.: Носик Б. Загадочная смерть в Каннах // Звезда. 2003. № 9 – http://magazines.russ.ru/zvezda/2003/9/nosik.html/.

[4] См., напр.: Горький М. Собр. соч.: В 30 т. М., 1953. Т. 23. С. 400 – 405. Здесь же см. в «Примечаниях»: «Впервые напечатано в журнале “Красное знамя”, Париж, 1906, № 6, декабрь, и одновременно в английской газете “Таймс” в форме письма к одному английскому журналисту.

<…> Горький лично знал <…> Шмита, содействовавшего подготовке декабрьского вооруженного восстания. Шмит вооружил рабочих своей фабрики и через М. Горького доставлял московской большевистской организации денежные средства на вооружение рабочих» (Там же. С. 456; ср. с личным участием Параклета-Шмита в субсидируемой им же акции «спасения» на «сцене жизни»).

[5] Известно, что безразличный к «дореволюционному» Горькому Евреинов в финале своей жизни подготовил для Французского радиопередачу, специально посвященную пьесе «На дне» (к сожалению, текст радиопередачи оказался нам недоступен).

[6] В этой связи см. высказанное по др. поводу утверждение автора горьковской биографии: «<…> Толстой одним из первых почувствовал, что Горький несет с собой новую мораль – мораль масс.

<…> С Горьким же приходила какая-то новая, искаженная “соборность” в образе социализма. Это тем более насторожило Толстого, что он глубоко понял гордый индивидуализм раннего Горького и его ницшеанские истоки» (Басинский П. Горький. С. 211).

[7] См.: Там же. С. 213.

Страницы