«Самое главное» – «На дне»: страница 3 из 7

Опубликовано: 
13 апреля 2012

Проблематикапроизведений: в горьковской пьесе, напомним, это конфликт жизненной правды и утешительной лжи, «лжи во спасение» (именно так, во всяком случае, определял ее хорошо знавший и понимавший Горького – и Евреинова тоже! – В. Ф. Ходасевич [1]); в «Самом главном» – разительно схожий с ним, но экспонированный в приоритетную для Евреинова сферу конфликт «низких истин» и «нас возвышающего обмана» [2]. Именно его – под разными «личинами» и прибегая к различным формулировкам – высвечивает по ходу пьесы ее центральный персонаж (он же – рупор авторских идей) Параклет, именно с этой (буквально) – пушкинской – формулировки он и начинает проповедь своих убеждений [3]. Во II-м действии он же излагает выношенный Евреиновым – теоретиком и практиком театра – концепт, в основе которого упомянутый конфликт лежит и развернутой экспликацией которого, собственно, и служит «Самое главное» [4].

Сходная с горьковской проблематика эксплицируется у Евреинова принципиально схожими сюжетно-тематическими комплексами. Прежде всего это темы актерства / театра, смерти / самоубийства, алкоголизма, стяжательства, человеческого долготерпения (в аспекте страдательном), взаимопомощи между людьми (указанный выше иллюзорный ее аспект) – и различных их контаминаций [5]. Но Евреиновым не оставлены без внимания и менее значительные горьковские темы и мотивы, например, едва намеченный в «На дне» «детективный» мотив [6]. В «Самом главном» он востребован в сюжетной линии Актера на роли любовника, параллельно со службой в театре (и в Параклетовом «театре жизни») пробующего себя в качестве сыщика. Примечательно, однако, что, переосмысленный Евреиновым и затем пародийно контаминированный с «надонными» же темами [7], этот мотив сам возвышается до темы, наглядно демонстрируя таким образом евреиновские приоритеты и их отличие от горьковских. 

 


[1] В этой связи напомним высказывание Ходасевича о «лучшем из всего, что им <Горьким> написано, и, несомненно, – центральном в его творчестве: <…> “На дне”.

Ее основная тема – правда и ложь. Ее главный герой – странник Лука, “старец лукавый”. Он является, чтобы обольстить обитателей “дна” утешительной ложью о существующем где-то царстве добра. При нем легче не только жить, но и умирать. После его таинственного исчезновения жизнь опять становится злой и страшной.

<…> Горький <…> в виде корректива, противопоставлял Луке некоего Сатина, олицетворяющего пробуждение пролетарского сознания. Сатин и есть, так сказать, официальный резонер пьесы. “Ложь – религия рабов и хозяев. Правда – бог свободного человека”, – провозглашает он. Но стоит вчитаться в пьесу, и мы тотчас заметим, что образ Сатина, по сравнению с образом Луки, написан бледно и – главное – нелюбовно. Положительный герой менее удался Горькому, нежели отрицательный, потому что положительного он наделил своей официальной идеологией, а отрицательного – своим живым чувством любви и жалости к людям» (Ходасевич В. Горький // Ходасевич В. Собр. соч.: В 4 т. М., 1997. Т. 4. С. 165).

[2] Впрочем, театр как таковой относительно развернуто представлен и в пьесе Горького: один из его персонажей – Актер, Бароном аттестованный как «Кин, или гений и беспутство» (IV: 165), некогда носивший сценическое имя «Сверчков-Заволжский» (см.: II: 141), игравший могильщика в шекспировском «Гамлете» (см.: I: 109) и цитирующий его по ходу пьесы к месту и не к месту (см.: Там же), «цитирующий» шекспировского же «Короля Лира» (см.: II:141, 143), рассуждающий о природе актерского дарования (см.: I: 109 – 110), благоговейно поминающий Мельпомену (см.: IV: 165) и декламирующий памятное ему по былым выступлениям стихотворение, воздающее «Честь безумцу, который навеет / Человечеству сон золотой» (II: 140; ср. с проблематикой пьесы в целом). Также напомним, что Сатин, когда «молодой <…> был», – «играл на сцене, любил смешить людей...» (III: 157), а Бубнов для передачи своего впечатления от гневной и страстной речи Клеща прибегнул к след. сравнению: «Здóрово пущено! Как в театре разыграл...» (III: 149).

[3] См.: «Д - р  Ф р е г о л и. Все человечество, если верить психологам, инстинктивно предпочитает приятный обман неприятной истине. Помните слова поэта: “Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман”» (1: 42). Те же идеи он развивает под иным обличьем и в предпоследнем действии: «Ш м и т. <…> Я люблю неестественность и ценю ее от всей души, когда она скрашивает нашу жизнь.

К л а с с н а я  д а м а. Да, но естественность основана на лжи, на неправде!

Ш м и т. Ну так что ж? А вы думаете, что так уж хорошо резать правду в глаза?! Да ведь скажи я вам всю правду, вы же со мной рассоритесь.

К л а с с н а я  д а м а. Нет, отчего! Пожалуйста.

Ш м и т. Полноте – разве вам неизвестно, что люди принуждены бывают скрывать свои года, происхождение, бедность, физические недостатки, физиологические потребности; что, скрывая, люди принуждены лгать, держаться неестественно...» (3: 84 – 85).

[4] См.: «Д - р  Ф р е г о л и (серьезно). Имейте в виду, господа, что я пришел в театр “не нарушить закон, а исполнить”. Я только рядом с официальным театром, как лабораторией иллюзий, ратую и за театр неофициальный, как за рынок сбыта этих иллюзий, театр, еще больше нуждающийся в реформах по организации, ибо он – сама Жизнь, Жизнь, где иллюзия нужна не меньше, чем на этих подмостках, и где, раз мы не в силах дать счастье обездоленным, мы должны дать хотя б его иллюзию. Это самое главное. Я сам актер, но мое поприще не сцена театра, а сцена жизни, куда я призываю и вас, мастеров в искусстве творчества спасительных иллюзий» (2: 58).

[5] В плане экспликации этих последних наиболее универсальными и репрезентативными представляются след. 2 сегмента евреиновского текста: «Т а н ц о в щ и ц а - б о с о н о ж к а <…> (чокается и пьет) все понимаю... одного только не пойму, что вас тогда на самоубийство толкнуло... Лукавый попутал, или...

С т у д е н т. Нет, не лукавый, Анюта, а... <…> Володя... брат мой... слышите, – Володя, что в дальнем плавании...

<…> Он умер...

<…> ...Вот уже больше полугода... Отец не знает... Отец не пережил бы ни за что... И вот я стал скрывать... притворяться... Играю... понимаете, играю, как актер... хочется сказать одно, а говоришь другое <…>

Т а н ц о в щ и ц а - б о с о н о ж к а (сочувственно, растроганная). Господи Боже мой...

С т у д е н т. Тяжелая роль... не дай Бог никому... не всякий выдержит... Ведь все мы актеры у Господа Бога!.. Кто знает, Анюта, может, на том свете нам в награду назначены лучшие роли, а пока... будем терпеть, Анюта, наше здешнее обличье, будем терпеть, помогая друг другу...» (4: 93 – 94); «К о м и к. Ну вот что, доктор Фреголи, довольно!.. шутки в сторону... мне нужны деньги, так как я давно уже задумал открыть собственное дело...

Ш м и т. Трактир?..

К о м и к. Нет-с, не трактир, а театр. Разумеется, не такой ерундовский, никчемный театр, какой вы здесь затеяли, а настоящий, натуральный театр, во главе которого я мог бы стать как руководитель.

Ш м и т (вздыхая). Несчастная публика...» (4: 97)

[6] Вспомним: «Б а р о н (строго) Это так, ну, а – паспорт имеешь?

Л у к а (не сразу) А ты кто, – сыщик?

П е п е л (радостно). Ловко, старик! Что, Бароша, и тебе попало?» (I: 118)

[7] См. наиболее репрезентативную в этом плане сцену: «А к т е р  н а  р о л и  л ю б о в н и к о в (мнется). Гм... служба в театре оплачивается не так уж щедро... Актер на амплуа любовников, как я, всегда обременен расходами по гардеробу... все эти фраки, галстуки, перчатки, все это требует...

Г а д а л к а (договаривая). ...издержек, и ты стал сыщиком.

А к т е р  н а  р о л и  л ю б о в н и к о в. Но разве это так предосудительно! Ведь мы рискуем иногда своей жизнью ради блага ближнего и... вообще правосудия, справедливости...» (1: 34).

Страницы