Репутация попа Гапона: страница 3 из 3

Печать и PDF
Опубликовано: 
13 июня 2014

Когда-то Гапон служил в приюте, а вслед за его уходом оттуда в правление стали поступать давние счета, которые считались уже оплаченными. Покупал по счетам Гапон. В рассказах о нем часто возникает эта ранняя история, хотя никто, кажется, и не пытался выяснить, в какой степени она соответствует действительности.

На революцию из разных источников поступали деньги. Стоило Гапону замешкаться при ответе на вопрос, где 50 000 франков, выданных ему через посредника, как факт сокрытия им денег становится для всех очевидным, как очевиден и факт финансирования 9 января и всей революции в целом японской разведкой, иногда вкупе с английской, или же американскими миллионерами-сионистами (в литературе встречаются и попытки убедить читателя в том, что Гапон – выкрест, или цыган, или потомок забредшего вместе с Наполеоном в Россию итальянца).

Вот еще одна финансовая операция, связанная с «Собранием». Правительство, не то действительно осенью 1905 года собиравшееся восстановить отделы в противовес образовавшемуся Петербургскому Совету рабочих депутатов, не то стремившееся убедить в этом Гапона, – выдало его представителю, журналисту Матюшенскому, 30 000 рублей в покрытие убытков, понесенных «Собранием» в связи с его ликвидацией в начале года. Матюшенский 7 тысяч передал по назначению, а с остальными деньгами скрылся в Саратов, где был настигнут гапоновцами совместно с полицией. Оправдываясь перед общественностью, Матюшенский объяснил, что для нужд «Собрания» ему было выдано только 7 тысяч, а остальные деньги правительство определило на активизацию контрреволюционных сил, «черной сотни» – через посредство его, Матюшенского. Отнюдь не собираясь использовать оставшиеся 23 тысячи по правительственному назначению, он все-таки эти деньги взял. И вот почему. Лежит на нем вина перед русским народом. Ведь именно он составил ту январскую петицию, которая позвала за собой рабочих. Да и составляя ее, знал, что прольется кровь, что женщины, старики, дети… Тогда ему мнилось – чтобы разбудить народ, показать ему истинное лицо царя, эта жертва необходима. Народ пробудился, но не весь. Миллионы крестьян все еще чтут царя, идеалы самодержавия. Нужно лишить царя ореола божьего помазанника. Именно для этой цели он и предназначил 23 тысячи государственных денег. С их помощью, словом и людьми, он должен был внедрить в сознание все еще неразбуженной части народа представление о том, что истинный Николай II еще в детстве был похищен и подменен царскими вельможами. На троне восседает антихрист! Явным доказательством чего является не только расправа 9 января, но и «звериное число» 666, заключенное в имени Николай II Александров, если заменить каждую букву имени ее числовым обозначением.

Мы не нашли обвинений в адрес Гапона в том, что деньги были похищены Матюшенским в сговоре с ним. Видимо, плохо искали.

Зубатов рассказал историю о том, что помимо разных сумм, выдаваемых им лично Гапону, тот получал еще ежемесячно по 100 рублей от лица, поручившего Гапону собирать сведения о нем, Зубатове. Можно ли верить опальному полковнику? Даже если сведения, сообщенные им, верны, то следовало бы выяснить, на что шли эти деньги? Не на «Собрание» ли, что оправдывало бы Гапона в его собственных глазах; да к тому же не могла не тешить его в этом случае мысль – как ловко он морочит полицию. И в своих «Записках», и в беседах с разными людьми Гапон и сам касался вопроса о деньгах, принятых им от Зубатова. Почему? Потому ли, что скрывать этот факт было невозможно? Или потому, что грех он брал на душу во имя «Собрания»?

А как обойтись без обвинений Гапона в сладострастии? Полумрак. Опять возникает приют для девочек, дортуар, иногда меблированные комнаты. Опекуны с суровыми лицами, не желающие более испытывать судьбу своих крошек, одна из которых (что верно) вскоре станет гражданской женой Гапона. Дальнейшее повествование ни на шаг не отступает от канона: злодей приживает с ней ребенка, а затем выбрасывает на улицу без всяких средств к существованию. Мелькают тени великосветских дам, просящих благословения, возносящих исповедника. Чувствуется знакомство мемуаристов с историей Григория Распутина, но реального материала маловато, а уйти от искушения невозможно, потому-то и мелькают не дамы, а тени. Другой эпизод: романтическая героиня, эсерка. Читателя не насилуют во мнении: он сам должен оценить ситуацию – ее жертва на алтарь народа и революции, воплощенный в Гапоне, или покорность Гапону, не без садизма унижающему покорную ему девушку.

Среди дежурных обвинений и трусость. Окружает себя телохранителями. Бежит с улиц, на которых слышны выстрелы. Боясь быть узнанным, соглашается прибегнуть к ножницам и лишается части волос, бороды и усов. Вскакивает ночью с криком: «Меня убьют!» Неспособен встретить заслуженную смерть достойно.

Свой последний шаг к смерти Гапон начал с предложения, сделанного им в феврале 1906 года П. М. Рутенбергу, который когда-то был назначен к нему куратором от эсеров.

Что предлагал Гапон? Сделать вид, что Рутенберг за большое вознаграждение готов выдать секретной полиции Боевую организацию партии эсеров (БО), график покушений. А террористов предупредить вовремя, чтобы они сумели скрыться. Если кто-то и попадет в руки полиции, не страшно: лес рубят – щепки летят. Второй пункт предложений: организовать ряд настоящих покушений, скажем, на Витте, Дурново или Трепова, ведущих чинов полиции, например, Рачковского. Вероятно, замыслы Гапона должны были приводиться в движение в зависимости от того, насколько успешно будет реализовываться его основная цель – восстановление «Собрания» и своего места при нем. С одной стороны, он готовил для правительства доказательства своей лояльности, с другой – не то вынашивал план возмездия правительственным чиновникам, давшим обещание реально возродить отделы и не исполнявшим его, не то собирался восстановить свой авторитет, существенно пошатнувшийся в связи с раскрытием его тайных взаимоотношений с правительством и скандалом вокруг 30 тысяч.

Рутенберг известил о своих разговорах с Гапоном некоторых членов ЦК, других авторитетных в партии лиц, которые пришли к неожиданно определенному выводу: заслуживает смерти. В этом не было сомнений ни для В. Чернова, ни для Савинкова. Азеф тоже одобрительно кивнул. Нет, в отличие от будущих историков ВКП(б), никто из них не собирался делать из Гапона мелкого доносчика, сексота по кличке «Гапошка». Может лишь показаться, что основное обвинение, выдвинутое эсерами против него, – собирался «сдать» полиции БО. Но об этом лишь вскользь упоминает в своих воспоминаниях Савинков, не считает даже нужным говорить в очерке о Гапоне Чернов. Все мемуаристы и известные участники заочного суда говорят об иной, почти что мистической вине Гапона: он предал 9 января. Предательство, если вернуться на землю, видимо, заключалось в уже известных всем сношениях Гапона с правительством, его признании событий 9 января «роковым недоразумением», его, приведшим в ярость Дурново, заявлении, что личность императора всегда была для него священна и неприкосновенна. В совокупности, с учетом отягчающих обстоятельств (ведущая роль в «Кровавом воскресенье», сохранившийся авторитет среди значительной части рабочих): смертная казнь.

Исполнение приговора было поручено Рутенбергу. Вообще-то Рутенберг в партии человек относительно новый (чуть более года), членом БО фактически не состоял, в терактах участия не принимал. Можно ли было поручать ему эту роль? Но другой «наживки» одновременно и на Гапона, и на Рачковского, предложившего Гапону завербовать Рутенберга, не было. Совместное присутствие Гапона, Рачковского и Рутенберга на месте теракта должно было свидетельствовать об очевидной для всех роли Гапона-провокатора (хотя не очень понятно, кто был главной мишенью эсеров: Рачковский или Гапон?). На Рутенберге к тому же ответственность за Гапона, ведь именно он в то памятное воскресенье увел его с улицы из-под выстрелов, нашел убежище, помог бежать из России, привел к эсерам, наконец – постриг. Кому как не ему осуществлять возмездие! Учтем еще, что БО к этому времени была почти разгромлена, новых людей было немного, а в Варшаве планировалась еще одна расправа – с провокатором Татаровым. Двойным ударом БО заявляла о своей жизнеспособности, открывала новую серию актов, прекращенных было в условиях неопределенности с реализацией установок Манифеста 17 октября и разлада внутри партии по вопросу об эффективности террора.

Полагаем, что одновременно, и это, быть может, наиболее существенно отразилось на судьбе Гапона, у эсеров могло возникнуть искушение как бы переиграть заново, новым составом давнюю историю 1883 года. Тогда С. Дегаев, член «Народной воли» и одновременно агент инспектора Петербургского охранного отделения Г. П. Судейкина, получил право отчасти искупить свою вину и сохранить себе жизнь убийством «шефа». Судейкин был убит в доме Дегаева, вскоре навсегда покинувшего Россию.

Этот эпизод из истории «Народной воли» оставил внутри движения чувство неудовлетворенности. Полагали, что правильнее было бы, чтобы и осведомитель, провокатор тоже разделил участь искусителя, инспектора охранки. Случай с Гапоном, кажется, предоставлял возможность исправить допущенную давеча оплошность, тем более, что «патрон» Гапона – Рачковский – являлся наследником Судейкина не только по методам работы, но и прямым учеником. Не тяготей над эсерами та давняя история, Дегаев – Судейкин, возможно, и не случилось бы посягательства на жизнь Гапона, разве что он сам, в назидание «клеветникам», покончил бы с собой, оставив пространную предсмертную записку.

Но осуществить задуманное двойное возмездие по плану, названному впоследствии Савинковым «дикой затеей», не удалось. Рачковский не слишком доверял Гапону, на свидание с Рутенбергом не являлся, на приманку не шел. Рутенберг, не ощущавший на себе давления поэтических фигур народовольческой истории, видимо, не очень понимал, почему приговоренных к смертной казни нельзя ликвидировать поэтапно. Он обратился за санкциями к Азефу, и, как утверждал впоследствии, получил их. Известная версия – Азеф дал согласие потому, что опасался, как бы одновременные контакты Гапона с полицией и Рутенбергом не привели к раскрытию его, Азефа, роли в охранном отделении. Версия сомнительная. Скорее могла существовать опасность, что через Гапона полиции станет известно о той роли, которую Азеф в последние несколько лет оказался вынужденным исполнять на посту главы Боевой организации. Или – Азеф увидел в Гапоне своего двойника (не конкурента), беспомощного и бесперспективного, обреченного на гибель, способного опорочить, опошлить, дискредитировать тот рисунок игры, который с таким мастерством вел он, Азеф. Вид двойника, да еще с такой очевидностью спешащего на глазах публики не то к падению, не то к смерти, мог быть ему отвратителен. И он мог дать Рутенбергу понять, что у ЦК нет возражений против ликвидации Гапона в индивидуальном порядке.

Убийством Гапона эсеры на тот момент не приобрели никаких дивидендов и вынуждены были отказаться от ответственности за акцию, что случалось с ними не однажды. Эсеры молчали, опасаясь обвинений в некорректных, мягко говоря, методах ведения следствия, в использовании провокативных приемов, в том, что убили Гапона, приревновав его к рабочим. На фоне многочисленных газетных фельетонов о Гапоне эсеровская акция по жанру тоже напоминала фельетон, только с саморазвивающейся развязкой. Создать эталон возмездия не удалось, посредственным режиссером и исполнителем эсеры выглядеть не могли; Рутенберг, который вдруг стал отстаивать свою личную честь, забыв о партии, был отдан на растерзание журналистам.

Приговор революционного военно-полевого трибунала, кажется, не вызвал возмущения у рядовых участников революции. Да, Гапон не называл полиции имен, явок, дат и маршрутов. Он предал только идею, что в глазах и рядовых, и «генералов» революции было высшей степенью предательства. Конечно, в истории освободительного движения такие случаи бывали. Например, Л. А. Тихомиров, член Исполнительного комитета «Народной воли», ставший убежденным сторонником и защитником монархии. Но Тихомиров сделал это открыто, без «непоняток», без игр с полицией и своими бывшими товарищами (Смерть Гапона как бы в назидание и ему, ренегату).

И никого не интересовало, что Гапон, как видится, только «понарошку» собирался открыть полиции БО (игру Гапона поспешили признать за реальность), что перед судьями стоял непоследовательный, переменчивый, импульсивный субъект, неспособный оценить ни своих, ни чужих сил, зависящий от ситуации, задаваемой ему людьми, обстоятельствами, историей. Не то болтливый, не то простодушный в своей хитрости. Открыт почти перед всеми и в ближних и в дальних замыслах, не скрывает своих связей ни с полицией, ни с революцией. А тут еще модный галстук, франтоватая одежда, верховая езда, стрельба, богатый стол, нарушение обязательного для священника-вдовца безбрачия, крепкие выражения, игра в рулетку. Редкий мемуарист опустит эти детали в рассказе о Гапоне. И не потому обязательно, сто так уж хочет снизить его образ, а потому еще, что хорошо ложится Гапон на клише, литературный или исторический персонаж, тем более, что и сам Гапон не был чужд игре, работал образ. Вот и предстает перед нами одновременно: тайный агент, революционер, второй Азеф, Лойола, предшественник Распутина, Хлестаков, Поприщин, новоявленный Минин, Гермоген, митрополит Филипп, когда-то восхищавший Гапона своей способностью к самопожертвованию во имя Бога и России. Чуть появись при Гапоне сани, их немедленно преображают в розвальни – и вот уже перед читателем не то «Боярыня Морозова», не то Аввакум или митрополит Филарет. Или безумец, «сумасшедший поп», романтик, который еще тридцатилетним мужем завершал письма отрывком из полюбившегося стихотворения, а тридцатипятилетним часто видел себя положившим жизнь «за други своя».

Конечно, ризы Гапона запятнаны. Но не только им одним. Свой след оставили на его облачении и полиция, и революция. Ведь Гапон их общее дитя, но никто не хочет признавать себя крестным отцом.

На похоронах Гапона полиция насчитала около двухсот человек. 9 января за ним шло около 150 тысяч.

 


 

Даугава. 1991. № 3 – 4. С. 138 – 147.

Страницы