Репутация попа Гапона: страница 2 из 3

Печать и PDF
Опубликовано: 
13 июня 2014

Но на крайних флангах общества 9 января стремились представить как гигантскую провокацию. Слово «провокатор» в отношении к Гапону и стоявших за ним первоначально, после «воскресенья», найдено было его противниками «справа»: рабочих вывели на улицы с одной целью – дискредитировать царя, монархию, развязать руки и голоса государственным преступникам и ворам, грабителям и убийцам. Противная сторона первоначально о Гапоне: смелый, глубоко искренний, страстный, честный, молодой, могучая фигура, позднее: шествие было организовано Гапоном по наущению своры царских приспешников, жаждущих преподать кровавый урок рабочим, которые выступили с минимальными требованиями – облегчить свое положение. В крайнем случае Гапон рассматривался как бессознательный участник провокации, человек, использованный тайной полицией в качестве марионетки.

Мы говорим о полярных точках зрения, но параллельно с ними всегда существовал исторический взгляд на ситуацию. Колонны двигались к Зимнему дворцу, вооруженные петицией, честь составления которой отстаивали разные политические группировки. Петиция выдвигала требования свободы союзов, стачек, созыва Учредительского собрания, отделения церкви от государства и т. д. Она возникла в пору массовых заявлений общественности о необходимости перемен, недоверия правительству в обстановке военных неудач России в войне с Японией. Традиционные формы заявлений общественности: печать, обед, тост, резолюция, депутация. Гапоновское «Собрание» искало такую форму обращения, которая сочетала бы в себе и массовость, и традиционность, и определенное давление, и послушание, и, учитывая сан Гапона, религиозность. В итоге возникло шествие по образцу крестного хода во главе с Гапоном-священником, отчасти напоминавшее относительно недавнее (1902) паломничество 50-тысячной толпы к памятнику Александру II Освободителю. Уже тогда по поводу массового и локального во времени и пространстве выражения верноподданнических чувств сверху было произнесено: хорошо, но больше такого не надо.

Гапоновская петиция была составлена в пренебрежении к традиционному жанру обращения к императору, передача ее прямо в руки царю исключалась как по ее содержанию, так и по этическим особенностям. Уже задним (как правило) числом виделся простой выход: рабочие выходят на Дворцовую площадь – появляется флигель-адъютант императора – принимает петицию – все расходятся. Но еще в первые дни января властям казалось, что сложившееся (у них) представление о Гапоне, тесная связь Гапона с градоначальством, определенные отношения с полицией, контроль епархиального ведомства, наконец облачение священника служат гарантией невозможности шествия или в крайнем случае его незначительности. Да и сам Гапон не верил, не предвидел, каким массовым окажется движение рабочих к царю. Остановить его он был уже не в силах, как не в силах были остановить колонны рабочих увещевания командовавших солдатами офицеров. «К царю идем, за милостью! Как могут не пускать!»

Не будь у собравшихся столь мистической веры в царя и Гапона, а у властей чрезмерных опасений, что шествием воспользуются революционные партии, события 1905 года (и последующие?) наверняка обрели бы несколько иной характер. Поспешность принятых мер и приказ не допускать шествие ко дворцу привели к катастрофическим последствиям для самодержавия, на улицах Петербурга пролилась кровь.

Число жертв «Кровавого воскресенья» и сегодня продолжает оставаться не столько историческим вопросом, сколько агитационным приемом. Вскоре после событий упоминаемое в листовках и воззваниях число одних только убитых доходило до трех и более тысяч. Принятая сегодня цифра более тысячи. Похоже, что наиболее близки к действительным данные, обнародованные правительством и названные в докладе царю: 130 убитых, 299 раненых. Учитывая, что полиция могла не иметь точных сведений, особенно относительно легкораненых и не обращавшихся в больницы, в двадцатые годы полагали: от 150 до 200 убитых, от 450 до 800 раненых.

Насколько широки возможности сторон в оценке событий 9 января, можно проиллюстрировать на примере эпизода в Александровском саду, где выстрелами были поражены несколько человек (в том числе и подростки), взобравшиеся на деревья и решетку сада из любопытства. Для части свидетелей и историков очевидно: солдаты, по крайней мере часть из них, стреляли поверх голов, и пули поразили оказавшихся под прицелом. Иная трактовка: царские сатрапы отдавали приказ вести прицельный огонь даже по детям. Некоторые из защитников монархии вообще отрицали, что в тот день пострадали дети. А собравшиеся у ворот больниц люди были убеждены, что администрация скрывает истинное число убитых, что большая часть трупов сокрыта в тайниках или вывезена воинскими эшелонами. Но в любом случае одним из основных виновников жертв 9 января числили, или впоследствии стали числить, Гапона. Помимо обвинений в связях с тайной полицией, революционными кругами, в организованной им 9 января провокации, был найден и один из основных мотивов его деятельности – честолюбие. Вот Гапон застывает перед витриной, в которой выставлен его портрет. Произносит: «Я буду Наполеоном или меня не будет». Делится с собеседниками своими представлениями о том, как ему виделось завершение шествия: царь выходит на балкон, рядом с ним он, Гапон. Почти все мемуаристы отмечают его непомерное честолюбие. Эта характеристика стала сопровождать Гапона не сразу, а спустя несколько месяцев после его бегства из России и тесного общения с представителями радикальных движений. Их искреннее ли, вынужденное ли восхищение Гапоном на первых порах, внимание к его предложениям и речам, в которых часто звучало: «зверь-царь», «проклятому народом царю и всему его змеиному отродью», «отомстим», «бомба», «народное восстание», «террор» – вскоре сменилось попыткой предложить ему место ученика и ширмы, из-за которой будут вещать истину те, кто в действительности ее знает. Нельзя сказать, что подобная роль назначалась Гапону впервые. И полиция стремилась использовать его в этом амплуа. Но и в том и в другом случае Гапон сумел отказаться от роли, причем за границей, уже примерив тогу вождя, он сделал это с оскорбительной для многих легкостью. Вероятно, Гапон и от природы не был обделен честолюбием, но его короткий успех в некоторых петербургских гостиных, лесть Зубатова, внимавшее каждому его слову собрание рабочих способствовали развитию природных задатков. Вынесенный событиями на поверхность истории, он попытался продолжить свое движение в эпохе, не желая понимать, что отведенное ему место и время локальны. Попытка доказать обратное обернулась обвинением в честолюбии и тщеславии, хотя русская революционная и либеральная верхушка, западноевропейская печать на первых порах пребывания Гапона за границей немало сделали, чтобы развить в нем эти качества, оберегая его имя от любой критики, гордясь членством Гапона то в РСДРП, то в партии социалистов-революционеров. «Но к лету мы его раскусили», – отметил мемуарист.

Гапон как будто примирился с поражением в состязании с партийными лидерами, обвинив своих бывших союзников в словоблудии, тщеславии, в том, что они «салом смазаны», в непонимании ими духа народа. Эти обвинения, а он их нисколько не скрывал, придали ему в глазах эмиграции, а затем и в России черты честолюбивой почти что ничтожности. Поприщин – вот медаль, которой в итоге был награжден Гапон.

Инквизиторское прозвание Игнатия Лойолы Гапон заслужил, когда осенью 1905 года по издании Манифеста 17 октября, ограничивавшего самодержавие, он вернулся в Россию, попытался вступить в игру с правительством, намереваясь начать все сначала: восстановить рабочий союз, создать истинно народное движение. Игра была принята. Партнером выступил председатель совета министров С. Ю. Витте. В обмен на обещания вновь открыть отделы «Собрания» Гапону были предложены тезисы его будущих интервью, письма к рабочим (изданного впоследствии на деньги казны). Гапон должен был поддержать новую правительственную программу, призвать рабочих отказаться от насилия, убедить рабочих вообще приостановить движение как бы с целью закрепить и удержать за собой завоеванные позиции. Гапону были выданы деньги для отъезда (временного) за границу, налажена с ним связь. Позднее им было составлено и нечто вроде покаянного письма в достойных тонах.

Гапон, вероятно, не находил ничего предосудительного в своих контактах с правительством, они могли видеться ему полезными и для России в целом, и для восстановления «Собрания». Отвечая в декабре 1905 года на обвинения французских социалистов в предательстве, он заявил, что речь идет только об изменении тактических приемов, что он остается «революционером, которому дороги принципы международного социализма». Гапон не чувствовал себя связанным с революционной этикой, запрещавшей без санкции «генералов» входить в какие бы то ни было отношения с властями. А если и чувствовал, то считал себя достаточно «полным» генералом, чтобы не спрашивать у кого бы то ни было разрешения на переговоры и отчитываться в них. Гапону революционные партии должны были поставить эти контакты в вину, поскольку «в сердце» по-прежнему продолжали числить его среди «наших», хотя вслух заявляли о том, что давно не имеют с ним никаких связей. Но, в общем-то, ему должно было бы быть понятно, что ни председатель совета министров Витте, ни министр внутренних дел Дурново не могут вернуть его на место главы «Собрания». Если обывателю еще можно было объяснить амнистию Гапона великодушием царя, то как растолковать целесообразность возвращения Гапона в «Собрание»? Даже принеси он покаяние, вряд ли у Синода была бы возможность посадить его на приход, пускай куда-нибудь в захолустье, разве что отправить в монастырь. Гапон, достаточно открыто пошедший на соглашение с правительством, видимо, не понимал, что занять свое прежнее официальное положение при «Собрании» ему не дано. Хотя – полученное им одновременно с обещанием открыть отделы «Собрания» настоятельное предложение временно покинуть Россию «ввиду тревожного времени», явно вызванное опасением властей относительно непредсказуемых действий и воззваний Гапона в сложной для государства ситуации, могло бы подсказать ему, как в дальнейшем будут развиваться его взаимоотношения с верхами.

Доверия не заслуживает, может быть использован только на подсобных ролях. Приблизительно такой вердикт был вынесен ему и революционерами, и властью, совместными усилиями выпестовавшими младенца.

Какие еще пороки числятся за Гапоном? Как, впрочем, почти за каждым лицом, которое так или иначе попадает в дискредитационное поле. Конечно – корысть, со всеми привходящими обстоятельствами. Тему желательно развить во времени, начать с небольших сумм, довести, если позволяет статус лица, о котором идет речь, эти суммы до астрономических.

Страницы