Репутация попа Гапона

Печать и PDF
Опубликовано: 
13 июня 2014

Если собрать впечатления современников о Георгии Аполлоновиче Гапоне (1870 – 1906), то может сложиться убеждение, что значительная часть мемуаристов, публицистов, фельетонистов, не сговариваясь, поставила перед собою цель создать энциклопедию не то классовых, не то групповых, не то наиболее известных в истории человеческих пороков. Доказать, что носителем большинства из них не только в скрытой, латентной форме, но и в открытом для обозрения виде являлся организатор «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» отец Георгий Гапон. Среди мемуаристов и публицистов представители разных направлений: эсеры, большевики, меньшевики, либералы, монархисты, охранители… Но все они, как правило, едины в своем отношении к Гапону. Полярностью оценок того или иного поступка, слова Гапона можно пренебречь, поскольку и слова и поступки возводятся к одному и тому же пороку. Разве что существует отличие в интонации. У большевиков и охранителей преобладает негодующая, презрительная, уничижительная. У либералов, отчасти эсеров и меньшевиков – снисходительная. Вся гамма представлена воспоминаниями бывших гапоновцев: иные из них выходят и за рамки спектра, поскольку воспринимают инвективы в адрес Гапона как обвинение в свой адрес и адрес той формы рабочего движения, с которой сами были связаны и за пределы которой пытались выйти.

Основоположником этой формы рабочего движения, известной в истории под названием «полицейский социализм», или «зубатовщина», считают полковника С. В. Зубатова, в 1880-х годах примыкавшего к революционному народничеству, в конце 1890-х начальника Московского охранного отделения, с 1902 года занимавшего в Петербурге должность начальника особого отделения Департамента полиции. В своей борьбе с революционным движением Зубатов считал необходимым помимо сугубо полицейских мер противопоставить разрушительной пропаганде рабочее движение чисто экономического характера, где взаимно противоречивые интересы рабочего и предпринимателя регулировались бы внесословным и внепартийным инструментом – монархией. Рабочие союзы должны были контролировать исполнение существующего трудового законодательства, стимулировать совершенствование законодательства, демонстрировать «капиталу» необходимость изменения условий труда, отдыха, заработной платы. Контроль над рабочими союзами возлагался на государство, в частности – на внутреннюю полицию.

Правительство колебалось, опасаясь, что движение может выйти из-под контроля, но в итоге решилось на эксперимент, полагая, что в случае опасности оно найдет способы воздействия на рабочих. В 1901 году в Москве под эгидой полиции было создано первое такое общество, затем открылось еще несколько в Москве и других городах. Союз рабочих с охранным отделением был отмечен некоторыми успехами «труда» в борьбе с «капиталом», с мелкими предпринимателями.

Программа Зубатова широкого развития не получила. Деятельность зубатовских организаций не могла быть поддержана революционными партиями: организованные полицией союзы даже не походили на прототип пресловутых английских тред-юнионов и никак не напоминали проект профсоюзов, выросших в горниле революционной борьбы. Активно сопротивлялась зубатовским идеям и мероприятиям крупная буржуазия; правительственная политика не отличалась ни гибкостью, ни твердостью; интеллигенция чуралась программы, разработанной полицией; рабочее движение выплескивалось за рамки отведенных форм. «Правые» настаивали на том, что «зубатовщина есть насаждение социализма в народе за счет святой церкви и государства».

Революционное брожение начала девяностых годов, партия социалистов-революционеров с ее методом террористической борьбы, активизация социал-демократов, неспособность полиции к абсолютному контролю над созданными ею же рабочими союзами испугали правительство, и оно прибегло к традиционному способу решения рабочего вопроса – карательному. Попытки Зубатова настоять на разумном сочетании карательных и превентивных мер привели в 1903 году к его падению. Но еще до того, как Зубатов был удален в ссылку во Владимир, в Петербурге при его поддержке была начата работа по созданию «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга». Идеологическим и организационным центром «Собрания» стал Г. Гапон, тогда священник Петербургской пересыльной тюрьмы, недавний выпускник Петербургской духовной академии, уже несколько лет занимавшийся созданием просветительских, попечительских обществ, внимание которых было обращено на рабочих, люмпенов, сирот и т. д.

«Собрание» прошло довольно длительный подготовительный период, организационно оформилось в феврале 1904 года. Первоначально оно жило относительно незаметной жизнью: совместные чаепития, лекции, читальня, касса взаимопомощи, кружки, вечера. Ему тихо покровительствовала полиция, открыто – градоначальник.

Положение политических партий по отношению к «Собранию» было достаточно сложным. Отказаться от участия в нем – потерять возможность воздействия на рабочих. Поддержать Гапона – прикоснуться к полицейской игре. Гапон облегчил революционным партиям задачу – старался не допускать чужих, а если кто из них и доходил до трибуны, его могли прервать, вывести вон. С другой стороны, Гапон стремился уменьшить, даже ликвидировать контролирующую роль полиции в движении, что ему, с уходом Зубатова, в значительной степени и удалось. Вероятно, Гапон хотел бы видеть «Собрание» независимым как от радикальных партий, так и от полиции.

И полиция, и радикалы не простили Гапону этой попытки обретения независимости.

Одна из примет общественно-активной эпохи – взаимное недоверие и подозрительность. Серьезные обвинения чередуются с бездоказательными, но «очевидными» для всех. Основания для взаимной подозрительности черпаются из практики эпохи и интуиции. Напомним широко известное: Е. Ф. Азеф, руководитель Боевой организации социалистов-революционеров, более 15 лет находился на службе тайной полиции; Р. В. Малиновский, член ЦК РСДРП, председатель думской фракции большевиков, – сотрудник того же учреждения, что и Азеф, но с меньшим стажем. Из рядовых эпизодов: Б. В. Савинков, сменивший Азефа в Боевой организации, высылает на улицы города под видом извозчиков группу своих людей. Выясняется, что один из них – агент охранки. Подозрение падает на «А». Затем на «Б». Впоследствии оказывается, что провокатором являлся как «А», так и «Б». А еще и «В». С другой стороны, служащие тайной полиции оказывали услуги революционерам.

Обвинение в сотрудничестве с охранкой – один из неудержимых приемов дискредитации личности или движения. Иногда достаточно дышать с полицией одним воздухом, порой – контактировать с ней, бывает, что и требуется выяснить предмет контакта. В случае с Гапоном ситуация беспроигрышная. Ведь он и сам не отрицал сношений с полицией. Когда пришло время, возникла соответствующая формулировка: полицейский агент, пытавшийся противопоставить истинно рабочему движению ложное, сеявший монархические иллюзии среди угнетенных и обездоленных. Эта точка зрения, основная для советской исторической науки, существовала в партийной историографии всегда, за исключением какой-то части 1905 года, когда РСДРП наряду с другими партиями и группировками стремилась использовать имя Гапона для развития революционного движения и роста авторитета партии среди рабочих. И хотя сестра В. И. Ленина М. И. Ульянова-Елизарова протестовала против включения в биографию Ленина факта его знакомства с Гапоном, как малозначащего, очевидно, что не всегда общение с полицией препятствовало сближению с оппозицией. Особенно если речь идет о Гапоне, не без оснований претендовавшем после событий 9 января на право называться вождем рабочих масс.

Суть основных обвинений в адрес Гапона со стороны охранителей наиболее отчетливо представлена в докладной записке «наверх» отставного жандармского генерала В. А. Новицкого. Впрочем, существенную помощь ему оказал сам Гапон, построивший свои надиктованные записки по образцу житийной литературы.

Путь его был предначертан. От отца ему достались критический склад ума и презрение к живущим за счет народа (вслед коляске одного из им подобных он еще в детстве кинул камень), от матери он унаследовал поэтический и религиозный склад души. Толстой и его последователи разъяснили ему отличие между истинным служением Христу и формальным обрядом. Священники, приносящие «святые дары в нетрезвом виде»; певчие, балагурящие в церкви; обитель, полная ленивых и сладострастных монахов; лишенные благодати высшие чиновники Синода и модные проповедники – все это приводило его, Гапона, или к воспалению мозга или к убеждению, что православная церковь «лишена жизнеспособности и превращена в религиозно-бюрократический департамент», что «русские попы просто чиновники охранного отделения». Смерть любимой жены, благословившей его на служение, поклонение мощам Сергия Радонежского и неожиданная встреча в Кремле с колоколом новгородского веча – вот те знаки, которые он распознал в своем движении к судьбе предстателя за сирых, угнетенных и обиженных. В воспоминаниях мы находим рассказ о начальных проектах и попытках Гапона облегчить страдания обездоленных, о толпах, стекавшихся на его беседы и проповеди, о встречах с Зубатовым, в замыслах которого он вскоре распознал «хитрую ловушку, организованную полицией для того, чтобы отделить рабочий класс от интеллигенции и таким образом убить рабочее движение». Притворно согласившись с идеями Зубатова, он принял решение делать вид, что поддерживает зубатовские союзы, а в действительности стремился оказать на них такое давление, «которое совершенно парализовало бы усилия тайной полиции использовать их как опору самодержавия и направить их на другой путь».

Нужны ли были генералу еще какие-либо доказательства изначально преступных намерений Гапона, его явных и тайных связей с революционерами? В число последних Новицкий включает и Зубатова, который видится ему главной фигурой революционного движения, непосредственным организатором покушений, создателем заговорщицких организаций под видом рабочих союзов.

Поверить в то, что рабочие своим умом и чувством пришли к выкрику: «Так дальше жить нельзя!», было не под силу ни радикалам, ни полиции. Эсеры, меньшевики, большевики стремились записать народный подъем в свой актив. Большевикам удалось отнести его на свой счет, отделив 9 января от 10, создав в истории партии представление, что чуть ли не на следующий после «Кровавого воскресенья» день стихийное народное монархическое движение вошло силами партии в организованное русло классовой борьбы.

Полиция стремилась отыскать в «Собрании» подстрекателей: социалистов, интеллигентов, студентов, евреев, поляков, на худой конец – финнов, где-то невдалеке маячили японцы, будто бы выделившие из тайных сумм своего казначейства десятки миллионов йен на организацию революции, потирала руки Англия, радуясь успеху своих козней. Правительство вскоре от поиска подстрекателей отказалось.

Страницы