Размышления по поводу «Суда над русской эмиграцией» Дон-Аминадо: страница 4 из 9

Опубликовано: 
7 января 2012

Между этими двумя полюсами адресации – на «языке для других» и «языке для себя» – целая градация переходных и весьма затейливых форм, обусловленных спецификой анализируемого текста [1]. Рассмотрим наиболее репрезентативные и значимые из них. Так, сходную с первым из наших примеров подоплеку имеет достаточно явная ориентированность «рамки» «Суда» – кладущего ему начало «Обвинительного акта» и завершающих «речей» «прокурора» и «защитника» [2] – на популярный среди эмигрантов рассказ «Городок» весьма чтимой самим Дон-Аминадо Тэффи (кстати сказать, его давней и постоянной сотрудницы при проведения мероприятий, подобных срежессированному им «судилищу» [3]) [4].

Крайне любопытным – как в плане конструирования различных типов и объемов памяти аудитории, так и в плане сегментации адресованного ей текста – оказывается зачин «Речи защитника» (см.: «Господа судьи, господа сословные представители!

Про русскую эмиграцию еще Карл Маркс сказал, что терять ей нечего, а приобрести она может все! На этот раз Маркс не ошибся.

В поте лица своего зарабатывает она аперитивы свои, и, не угашая духа своего, пьет горький ситронад изгнания в угловых кафе!

Взгляните на карту земного шара и посмотрите, что делается!..

На Гавайских островах какие-то бывшие статские советники разводят свекловицу, а по вечерам собравшись в кружок читают “Иллюстрированную Россию”, “Последние новости” и “Возрождение”.

В дебрях Бельгийского Конго русские инженеры прокладывают железную дорогу и еще находят время обучать голых негров, как надо варить борщ.

В Сингапуре, в Австралии малороссийские танцоры откалывают такого гопака, что публика по три дня не вылезает из мюзик-холла и пьет горькую.

В Нью-Йорке Игорь Сикорский на американские доллары строит <“>Илью Муромца<”>.

В Буэнос-Айресе Алехин публично вгоняет в пот Капабланку.

Вертинский умудряется забраться в Иерусалим и петь свои песенки на гробнице Рахили.

В Севилье, в сердце Испании, князь Церетели ставит “Князя Игоря”, и добивается того, что, вместо того, чтобы танцевать хабанеру, все население пляшет половецкие пляски.

Во Флоренции, в двух шагах от мадонны Рафаэля висят по стенкам малявинские бабы.

А ткнитесь вы в Париже на пляс Пигаль, и вам действительно, покажется, что вы бредите!..

Цыгане – русские, балалаечники – русские, американский жазз – русский, румынский оркестр – русский, венгерская капелла – русская, гарсоны – русские, метр д’отели – русские, пикадоры с шашлыками – русские, и даже знаменитые Черноземов-систер тоже русские!

А в это же время нормальная русская вдова выходит замуж за сэра Детердинга и становится леди.

Саша Зубков, ни слова не говоря, женится на сестре Вильгельма.

 


[1] В этой связи см. еще одно принципиально важное положение Ю. М. Лотмана из уже цитированной статьи: «В художественном тексте ориентация на некоторый тип коллективной памяти и, следовательно, на структуру аудитории приобретает принципиально иной характер. Она перестает быть автоматически имплицированной в тексте и становится значимым (т. е. свободным) художественным элементом, который может вступать с текстом в игровые отношения» (Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. Т. 1. С. 163).

[2] См., соответственно: «Суд над русской эмиграцией» (Юмористический сценарий в трех действиях, но без политики): Текст Дон-Аминадо // ИР. 1930. 1 нояб. № 45 (286). С. <1> – 2, 4; 15 нояб. № 47 (288). С. 16, 18.

[3] См. об этом: Янгиров Р. «Самосуд эмиграции» и его автор. С. 93 – 94.

[4] Позднее Дон-Аминадо так отзовется об этом рассказе в своих мемуарах, попутно процитировав наиболее значимый для себя отрывок: «Ее “Городок” – это настоящая летопись, по которой можно безошибочно восстановить беженскую эпопею.

“Городок был русский, и протекала через него речка, которая называлась Сеной.

Поэтому жители городка так и говорили:

– Живем худо, как собаки на Сене…

Молодежь занималась извозом, люди зрелого возраста служили в трактирах: брюнеты в качестве цыган и кавказцев, блондины – малороссами.

Женщины шили друг другу платья и делали шляпки, мужчины делали друг у друга долги.

Остальную часть населения составляли министры и генералы.

Все они писали мемуары; разница между ними заключалась в том, что одни мемуары писались от руки, другие на пишущей машинке.

Со столицей мира жители городка не сливались, в музеи и галереи не заглядывали и плодами чужой культуры пользоваться не хотели…”

Когда-нибудь из книг Тэффи будет сделана антология <…>» (Дон-Аминадо. Поезд на третьем пути // Дон-Аминадо. Наша маленькая жизнь: Стихотворения. Политич. памфлет. Проза. Воспоминания / Сост., вступит. ст., коммент В. И. Коровина. М., 1994. С. 672).

Страницы