Размышления по поводу «Суда над русской эмиграцией» Дон-Аминадо: страница 2 из 9

Опубликовано: 
7 января 2012

«Суд над русской эмиграцией» Дон-Аминадо – явление гетерогенное: с одной стороны, оно развивало в условиях Русского зарубежья укоренившуюся в отечественной массовой культуре с нач. ХХ в. традицию инсценированных «общественных судов», «как-то: антирелигиозных, санитарных, политических и др. <…>, чьи вымышленные персонажи в подавляющем большинстве случаев изобретались специально для подобных действ и вряд ли представимы в ином контексте» [1]. С другой стороны, здесь же налицо отличительные признаки суда литературного – «инсценированного судебного заседания, выносящего приговор какому-либо литературному персонажу и/или художественному произведению (а иногда и самому писателю)» [2]. Различия между теми и другим существенны: если «общественные суды» (известные «также под названием “агитационных”, “показательных” или “примерных”») «прививали зрителям официально одобренное мировоззрение и требуемую поведенческую практику» [3], то суды литературные традиционно «устраивались главным образом ради ознакомления <…> с классическими и современными художественными произведениями в доступной <…> массам интерактивной форме» [4].

Гетерогенная природа «Суда» обусловлена его прагматикой – тем message (разумеется, особым образом закодированным), который Дон-Аминадо намеревался внедрить в сознание своей аудитории – зрительской и читательской [5]. Дешифруем этот message опираясь на методику анализа, предложенную Ю. М. Лотманом в статье «Текст и структура аудитории» [6] и исходящую из представления «о том, что каждое сообщение ориентировано на некоторую определенную аудиторию и только в ее сознании может полностью реализоваться» [7].

Напомним: по мысли Лотмана, «сообщение воздействует на адресата, трансформируя его облик. Явление это связано с тем, что всякий текст (в особенности художественный) содержит в себе то, что мы предпочли бы назвать образом аудитории, и что этот образ активно воздействует на реальную аудиторию, становясь для нее некоторым нормирующим кодом. Этот последний навязывается сознанию аудитории и становится нормой ее собственного представления о себе, переносясь из области текста в сферу реального поведения культурного коллектива» [8]. Иными словами, текст «отбирает» себе аудиторию, создавая «ее по образу и подобию своему» [9].

Базовым для наших начальных рассуждений послужило положение Ю. М. Лотмана, согласно которому «любой текст характеризуется не только кодом и сообщением, но и ориентацией на определенный тип памяти и характер ее заполнения» [10]. Соответственно и общение с собеседником «возможно лишь при наличии некоторой общей с ним памяти. Однако <…> существуют принципиальные различия между текстом, обращенным к  л ю б о м у  адресату, и тем, который имеет в виду некоторое конкретное и  л и ч н о  и з в е с т н о е  говорящему лицо. В первом случае объем памяти адресата конструируется как обязательный для  л ю б о г о  говорящего на данном языке» [11]. «Иначе строится текст, обращенный к лично знакомому адресату <…> Объем его памяти и характер ее заполнения нам знаком и интимно близок. В этом случае нет никакой надобности загромождать текст ненужными подробностями, уже имеющимися в памяти адресата. Для актуализации их достаточно намека. <…> Текст будет цениться не только мерой понятности для данного адресата, но и степенью непонятности для других. Таким образом, ориентация на тот или иной тип памяти адресата заставляет прибегать то “к языку для других”, то к “языку для себя” <…> Владея некоторым <…> набором языковых и культурных кодов, можно на основании анализа данного текста выяснить, ориентирован ли он на “свою” или на “чужую” аудиторию. Реконструируя характер “общей памяти”, необходимой для его понимания, мы получаем “образ аудитории”, скрытый в тексте» [12].

 


[1] Рогачевский А. Литературные суды: от «народной филологии» к судебно-следственной практике репрессивных органов // Russian Literature. 2008. Т. LXIII. № 2/3/4. P. 484. Ср.: Янгиров Р. «Самосуд эмиграции» и его автор // Лит. обоз. 1996. № 3 (257). С. 94 – 95.

[2] Рогачевский А. Op. cit. P. 484.

[3] Ibid.

[4] Ibid. К числу отличительных особенностей литературных судов один из первых их теоретиков и исследователей относил также след.: во-первых, «как бы ни были близки аудитории события, рисуемые в литературных судах, они все-таки являются событиями иных мест, иных обстоятельств, иных сочетаний сил, и реагировать на эти события, как на свои, массовая аудитория не может»; во-вторых, литературный суд «предполагает, что аудитория знакома с содержанием данного литературного произведения. Между тем, этого знакомства […] добиться почти невозможно» (Ребельский И. В. Инсценированные суды: Как их организовывать и проводить. М., 1926. С. 16, – цит. по: Рогачевский А. Op. cit. P. 485).

[5] В этой связи см. заключение Р. М. Янгирова о том, что «некоторые расхождения между газетными анонсами и текстом инсценировки <…> объясняются тем, что при публикации текста “Суда” автор исключил из нее третьестепенных и наименее удачных с его точки зрения персонажей» (Янгиров Р. «Самосуд эмиграции» и его автор. С. 95).

[6] См., напр.: Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. Т. 1. С. 161 – 166.

[7] Там же. С. 161.

[8] Там же.

[9] Там же.

[10] Там же.

[11] Там же. С. 162.

[12] Там же. С. 163.

Страницы