Одинокий стрелок по бегущей мишени. Роман. Главы VIII - X: страница 8 из 8

Опубликовано: 
20 июня 2012
Коллаж картины Маринэ Диланян Стрелок (фрагмент)

И понимая, что он больше ничего не добавит, Юля резко повернулась, вышла в коридор и загремела соском умывальника.

Клиншов нашёл её там, выпрямил за плечи, откинул мокрые волосы.

– Да. Так лучше, – сказал он. – И вообще ты прекрасна.

Мокрая прядь волос снова обрушилась на лицо. Юля сильным движением головы отбросила её. Сказала:

– Дядя Миша говорил мне. Может быть, он и прав. Но дядя Миша не женщина.

Клиншов покачал головой:

– Всё равно. Он знает. Потому что много думает. За мужчину и за женщину.

Юленька не согласилась, на ощупь захватила мокрой рукой подол юбки, как бы показывая ему ткань:

– В этом надо родиться.

Вот как, дядя Миша. Ты думаешь, а она знает. И чтобы так серьёзно!

– Но ведь я уеду, и мы никогда не увидимся.

– Почему? Если я захочу, я найду вас, – и она улыбнулась как будто.

Тогда Клиншов спросил, удивляясь этому мокрому и самодеятельному существу:

– Послушай, ты действительно думаешь, что будешь делать в жизни то, что захочешь?

Ничего не ответила Юленька, а только отстранилась, сняла с гвоздя полотенце и ушла с ним в спальню. И Клиншов пожалел, что спросил.

Что же теперь – оставаться тут до утра?

Сколько он был здесь, он не притронулся ни к чему, что заполняло этот дом. Чужой порядок чужих вещей был враждебен ему как всегда. Да ещё сами вещи были такими пожилыми и серьёзными, такими предосудительными и строгими, что всей своей тяжёлой немодностью вообще сопротивлялись его присутствию и уж тем более не допускали никакого легкомыслия. Да и совсем другое занимало голову Клиншова.

Пусть будет такая классическая сцена, когда действующие лица сведены волей автора воедино. Скорее всего, гроб с Вертаевым привезут казенные люди. Несколько социально нулевых лиц – Яшиных собутыльников – уже будут на месте. Возможны просто посторонние. Несомненно, сыск пришлёт своего человека, на всякий случай. Раз уж был анонимный звонок. Солистон, Хрулёв, Георгий Демьянович – ему сообщить утром. Сказать: хотите, полковник, я покажу вам тех, за кем я следил? Придёт. Ну и Миша, если утром будет терпим. Если позволит последнюю операцию. Больше никто не нужен. Да больше и не будет никого. Вот только как Юлю нейтрализовать? Она ведь по дороге к Солистону записку прочла.

– Юля! – позвал он, и она появилась в проёме двери. – Ты по дороге к Солистону бумагу прочла?

Сейчас она виновато опустит глазки, – подумал Клиншов, спокойно глядя в её серые с зелёным отливом. Но Юленька глаз не опустила, а только нахмурилась или, точнее, сощурилась, будто говоря нечто про себя.

– Что? – не понял он.

– Или вам меня не жалко, или вы слишком надеетесь на мои силы, – сказала она с открытым упрёком.

– Пока не понимаю, – Клиншов стал тереть лоб.

– Я еле вырвалась от него. А вы даже ни о чём не спросили, когда я вернулась.

– Как?! – вскочил Клиншов со стула. – Он вычислил, что ты – на связи?

Вот тут Юля забеспокоилась. И чтобы снять напряжение и не пугать её особо, он сказал уже спокойно, уже улыбаясь ей:

– Тогда не включай свет. Тогда мы переходим на военное положение.

Он сам пошёл в сенцы и проверил запоры. Затем вернулся в сумрачную горницу и из глубины комнаты пристально всмотрелся в улицу, на которой смеркалось. Ничего существенного для себя не увидел. Окно кухни выходило во двор – он обследовал и его. Из спальни открывался вид на сад – там не было ничего постороннего.

– Юля, – снова позвал он, стараясь говорить тихо, но твёрдо, потому что уже понял свой промах. – Дай мне слово, что с этой минуты не будет никакой самодеятельности. Я не должен был посылать тебя. Если ты не обещаешь, я принужден буду сегодня, сейчас же пойти к ним сказать: это я. А мне нужны ещё сутки.

– Разве я… – хотела обидеться Юленька, но только сказала: – Я обещаю.

– До наступления полной темноты мы останемся здесь. Это уже недолго. Найди себе тёплые вещи – я устрою тебя спать в машине. В доме ночевать буду я.

– Вы? – удивилась Юленька. – Я ничего не боюсь.

– Ты мне обещала, – Клиншов взял её ладонь, и тогда она посветлела и согласилась со всем.

В машине она всё-таки позволила себе маленькую вольность, как ей показалось, совсем безобидную: осторожно включила приёмник, почти на нулевом звуке, прижимаясь ухом к панели, нашла музыку. Прорвался грустный и завораживающий надеждой голос Анны Герман. Юленька чуть прибавила звук, укуталась в клиншовский плед и стала слушать, улыбаясь в темноте.

Во мраке дома мерно тикали настенные часы. Иногда жужжала муха – вслепую билась о стены. В открытое окно втягивался сырой и сытый воздух созревающего сада. Клиншов открыл именно это окно – из спальни в сад, поскольку был уверен, что если и явится некто, то лишь со стороны сада. Ну так вот ему и удача – открытое окно. Сам он разулся и сел в углу на пол, прислонившись всей спиной к стене.

– Ну, – сказал он в темноту, – поговорим.

– Давайте, – согласно ответил бы ему сейчас Солистон. – В конце концов, дело сильно продвинулось за эти дни и хотелось иметь хотя бы промежуточную ясность.

– Может быть, пусть сначала товарищ скажет? – подал бы голос Хрулёв.

– Да я уже, кажется, на сегодня всё сказал. Вы получили диктовку? Теперь слово за вами.

И Солистон: – Ну это само собой. С тех пор, как пришла фотокарточка, мы и не сомневались, что будет дан ещё какой-нибудь знак, и ждали со дня на день, убиваясь от любопытства. Я уже думал, вы сами придёте. Вы же от нас хотите чего-то необыкновенного. А вы девушку прислали, и теперь нас сильно отвлекает вопрос: кто из её знакомых с нами разговаривает.

И Хрулёв: – Я бы большой палец отдал, чтобы плюнуть с двух шагов в лицо этого типа. Надо из девчонки вымотать. Её-то мы знаем, как найти.

– Всё же кажется, что это трудная задача. Не станете же вы её пытать. Уж очень было бы похоже на рождественский рассказ с двумя злодеями.

И Хрулёв: – Ещё чего. В мирных-то условиях. Разве что припугнуть. Как вы думаете?

– Вот я и думаю об этом и потому тут сижу.

И Солистон: – Нет-нет. Когда она пришла в дом с бумагой, я дал чисто импульсивный срыв, свойственный любому. Вы понимаете меня? Но пускаться в ночь неизвестно на что, и, может быть, даже произвести шум… Нет-нет. Это другой уровень. Чтобы два человека, всю свою жизнь находящиеся в системе – я имею в виду систему определённых ценностей или понятий дозволенного и постыдного – чтобы они опустились до хулиганства! Это что же – я и по лицу могу ударить?

И Хрулёв: – Ну там ещё позвонить, кому надо… Заткнуть… Ну купить ещё… Есть же свои правила…

И Солистон: – И главное, что неясен круг посвящённых. Очень может быть, что и за вами есть кто-то, кто уже всё знает. И за ним тоже. Что же, всех ликвидировать? О чём мы теперь говорим, прямо неприятно.

– С другой стороны, не согласитесь же вы так просто, не предприняв защиты, выпасть из системы? Это же предстоит. Теперь уже совершенно понятно, что кто-то неотступный разборчиво толкает вас к самому краю.

И Хрулёв: – Что меня разрывает, так это то, что пацанка знает, кто я, а я, Хрулёв, нет.

И Солистон: – Понятно, что угрожающе толкает. И ужасная возникает связь в его действиях. Хотя есть в них какая-то странность, которая говорит мне, например, что он человек хоть и твёрдый, но не дикий. Правда, приглашение на похороны выглядит чересчур зловеще и меня совсем расстроило.

И Хрулёв: – А какая форма одежды?

– Значит, вы решились принять участие?

И Солистон: – Совершенно ясно, что придём. Конечно, тем самым мы откроемся в слабости нашего положения, да ведь и деваться некуда. А что вы затеяли там исполнить? Вот давайте об этом поговорим. Ужасно интересно…

Проснулся Клиншов при полном свете утра на холодном полу с ломотой в шее. Не поднимая головы с досок, долго глядел на открытое окно, которое должен был укараулить. Ничего себе не сказал. Вдруг вспомнил: там, в машине – Юля! Сорвался с места, будто кто в него снизу перо вонзил. В окно! Через сад!

В дровянике матовым блеском обозначилась запотевшая по стёкла машина. Клиншов отжал форточку двери, засунув руку внутрь, опустил стекло. Взгляд нашёл девушку, спящую под пледом. Клиншов разбудил её и, когда она села, ничего не видя, сказал растерянно:

– Юля… Это я… Ты знаешь, я так есть хочу… Пошли в дом, а?

Кажется, Юля всё поняла.

– Жалко, – отозвалась она. – Я папу во сне видела… Может, сегодня приедет…

Вставал последний день.

В этом дне, начинавшемся с горы, с наката, со вчерашних тревог и позавчерашних усилий, с тульских присчётов и рижских размышлений о нём, голодный и продрогший Клиншов видел только одно препятствие – Веру. Ничего не желающий от неё и ничем ей не обязанный, он всё сильнее сожалел о том, что коснулся её рукой, словом и взглядом и толкнул ответить ему тем же. Не более. Конечно, не более. Но всё же разве незаметно было, что эта малость качнула в ней бог знает какую, пусть даже скромную, фантазию, которой она живёт все эти дни. Допустим, и не фантазию, а только интерес, расположение, настрой.

И вот теперь она узнает, что он с самого начала был открыт для выпада и даже готовил удар. Хотя бы и через её голову отцу, да ведь её отцу. И даже не в отце дело, а в том, для чего пригодна была она сама. Если бы он показался враждебен ей сразу, или одним намёком дал понять, что согревает в руке оружие, которое может задеть её… А так вдруг и так коварно… Отрава в том, что он говорил с ней добросердечно, уже зная наверняка, что не пожалеет, просто в расчёт не возьмёт.

Что это была за девочка, которая ему сказала однажды: ты пачкун, но уйди красиво. Теперь уже не вспомнить. Но была.

Он позвонил в дом Хрулёва в девять ноль-ноль, когда по его расчётам Рудик должен был уже торчать за прилавком. Подошла Серафима Николаевна. Сказала, что нет Веры. Спросила, кто. Долго молчала. Потом спросила, что передать. Клиншову не понравилось, это её молчание. А, всё равно теперь, решил он и сказал:

– Серафима Николаевна, я знаю, что Вера дома. Если всё-таки сочтёте возможным, передайте, что через час я буду на почте. У меня телефон с Тулой. – И долго не вешал трубку, дав Серафиме Николаевне осмыслить всё и повесить первой.

Страницы