Одинокий стрелок по бегущей мишени. Роман. Главы VIII - X: страница 7 из 8

Опубликовано: 
20 июня 2012
Коллаж картины Маринэ Диланян Стрелок (фрагмент)

– Чтобы больше не возвращаться к юношеским диспутам, говорю сразу: нет никаких запрещённых приёмов в справедливой войне, отчеканил, смеясь, Клиншов. – Война же моя – справедлива. И лично себе я в ней ничего не ищу…

– Нет! – вскричал Миша. – Твоя афера не бескорыстна! Это не для того, чтобы восстановить доброе имя отца. Это чтобы сказать себе: я могу, я, чёрт побери, скрутил. Это мелкие игры с собой. Для тебя нет человека… Маленький он… В тебе шевелится власть!

Клиншов спрыгнул; нежно взял тонкое Мишино предплечье и сильно сжал, отчего тот удивлённо замолк. И Клиншов получил время сказать:

– Да? Зачем же тогда с самого университета я отказался от карьеры? Непонятно. – И ослабил сжатие.

– Всё равно. Личностная власть. Распространяемая собственно личностью. Культивируешь некий магнетизм. А это ещё хуже. Потому что масштабы поменьше. Суеты побольше…

– Да пошёл ты! – отмахнулся Клиншов. – Приехал тут… С большой головой… Вот скажи лучше, как трое вошли в сговор? Разные люди. Это же не сразу. Сначала нащупать друг друга. Потом – открыться. С риском быть обнаруженными. Потом разработать версию. Потом сплотиться вокруг неё. Это же модель подполья. Значит, должно быть нечто общее для всех троих. В психологическом плане…

– Неужели отец своей драмой дал только повод для учебных упражнений? А не для самой дальнейшей жизни его, которая продолжается уже как память. Ты ведь любил отца! За всё время, что ты пробыл здесь, ты разобрался хотя бы в процессуальной стороне дела? – он обернулся к приятелю, но того не было.

– Сейчас ты услышишь речь мертвеца! – голос Клиншова донёсся откуда-то издалека, из-под земли, что ли. Наконец он сам показался в амбразуре. – Слушай, чистюля!

Щелчок. Стремительно понёсся вперёд словесный бобслей, набирая темп. Щелчок – стоп, щелчок – пуск.

Голос Клиншова: – Я тебя подстрахую.

Голос Вертаева: – Пятёрик дай. Ты обещал.

Голос Клиншова: – Ну и чем же тебя купил Хрулёв?

– Это я говорю, – пояснил Клиншов из дота.

Голос Вертаева: – Это вы о чём? А-а. Да ничего я и не поимел. Вот зуб даю.

– Врёт, жулик, – вставил Клиншов.

Голос Клиншова: – Зуб прибереги. У тебя и так не густо. Ну и где он на тебя наехал?

Голос Вертаева: – К нему попало это письмо.

– Письмо начальника главка, – объяснил Клиншов.

Голос Клиншова: – Письмо было адресовано директору, а попало к нему. Хорош ты почтальон.

Голос Вертаева: – Тут я виноват.

Голос Клиншова: – Что ты знал о деньгах, которые вёз?

Голос Вертаева: – Что ваш папаша возвращал генералу свой должок. Я и передал в Москве. И расписку тот при мне порвал. Ну и написал на бланке что-то и заклеил. Я только на суде и услыхал полностью.

Клиншов ударом пальца остановил плёнку:

– Текст был буквально: «Деньги Яков от тебя привёз в сумме три триста. Мог не спешить. За презент спасибо. Локомобиль отгружен по моей команде. Генерал». Представляешь, как нарочно, – Клиншов вылез с диктофоном из дота. – А этот алканавт такое письмо посеял! А время спустя он вёз в Тулу Хрулёва. И где-то по дороге полетела крестовина кардана. Яков полез за новой, поднял сиденье – конверт! Вот, говорит, меня в лоб! Письмецо-то Клиншову от генерала. А я его искал. Ну и Хрулёв сообразил: давай сюда, а то опять посеешь, а я отдам директору. Тут всё верно. Слушай дальше, – Клиншов пустил голос, сдерживаемый клавишей, да Миша остановил, распаляясь:

– Ты понял, что тут главное?

– Ещё бы!

– Что долг. Что возврат долга.

– А я о чём?

– Вот как доказать…

– Теперь никак. Слушай, – Клиншов нажал клавишу.

Голос Клиншова: – Нет, так ты денег с них не получишь.

Голос Вертаева: – Как так?

Голос Клиншова: – Ну вот я Хрулёв. Я говорю тебе: это взятка за локомобиль, а не возврат долга. Кто видел, что генерал в своё время одолжил Клиншову на подъём? Пошёл к собакам и всё!

Голос Вертаева: – Так я с женой у генерала и брал! И мебель в Москве покупал на эти деньги. И вёз сюда. Ваш отец мне доверял, как себе. Я никогда…

– Скотина, – выругался Клиншов.

Голос Клиншова: – Скотина.

Голос Вертаева: – Ну зачем вы теперь-то!

Клиншов снова остановил голос:

– А на суде, когда отец защищался, – он показал, как защищаются каратисты, – Яшка заговорил, что не было этого. За что я его и хлестнул по морде. И не жалею. Хрулёв, конечно, конверт вскрыл и сразу всё оценил. К тому времени отца уже начали таскать за новый локомобиль: почему простаивает, когда другим позарез нужен. Тогда это называлось заморозить фонды. А тут ещё у генерала – тромб в сонной артерии. Вот тогда Хрулёв и позвонил в контрольно-ревизионное управление. Или Солистон, пока не установлено. Ясно только, что в КРУ пошёл сигнал о том, что часть сырья списывается по гнили, а на самом деле пускается в переработку и продаётся в виде готовых изделий через заводской ларёк. Теперь ты понимаешь, что мало было расколоть Вертаева? Ну ты же газетчик. Пойми! Это же было!

– Ах так это всё же было?! – Миша вытянулся.

– Вот видишь, и ты уже в стойке. Это было. Но, во-первых, без ущерба для государства, а во-вторых, без корысти для себя.

– Немедленно объясни. Тут же.

– Объясняю. Законный процент списания по гнили всегда был заложен в план. Да мой отец – тёмная деревенщина. Он знал, как частник хранит урожай, чтобы яблочко не почернело до рождества. Он сам дневал и ночевал в деревнях, когда принимал сырьё. Правда, зверствовал там и битого плода не брал. Да стремился сразу пустить в переработку то, что не долежит. Да перестраивал овощехранилища на свой опыт. У него не было гнили. Понимаешь? Почти не было. А по плану была. И он списывал по плану, а пускал в дело. Да, продавал. И деньги получал. Ему нужны были живые деньги, чтобы латать завод. Ты же не знаешь, что он принял после войны! Солистон, через которого всё это проходило, сразу пустил ревизора КРУ по следу. Правда, ревизор нашёл часть денег, аккордно выплаченных механикам, жестянщикам, каменщикам, сварщикам и кому там ещё. И через зал суда прошло немало свидетелей защиты. Да за два года трёх тысяч в бумагах не досчитались. Вот и всё. Потерялись три тысячи в столах Солистона. Где я их возьму? Где я найду людей двадцать лет спустя? – Клиншов сел на землю, был возбуждён. – Яшку не жалко. Давно от водки сгорел, и головешка остыла. Бросили в воду – не зашипела. Зато эти двое – теперь мои. Я загоню их в угол, из которого говорят только правду! Прошлое не безнаказанно. Они мне всё скажут!

– Тебе, а не суду. Частный случай. Это будет частный случай! А надо, чтобы все знали, что прошлое не безнаказанно! Для тебя это – акция, а для меня – процесс. Теперь он невозможен, потому что бьёт боком тебя, Юлю, меня…

– Миша, – тихо сказал Клиншов, – ты только не хватай меня за руки. Я, может быть, сейчас очень пожалел, что мы не работаем рядом. Всё-таки хорошо, что ты приехал. Ей-богу. Я благодарен тебе. У меня в группе есть один такой, только медленно думает, – он сжал кулак. – Я донашиваю убойный ход. Дай родить! – И Клиншов полез наверх, к машине. И пока он лез, Миша пристально смотрел ему вслед.

– Ты знаешь, ты здесь заметен, – вдруг сказал он.

Клиншов обернулся:

– Перестань. Это несерьёзно.

– Неизвестно…

– Сначала меня нужно вычислить.

– Но ведь однажды ты откроешься.

– Я не верю, что они на что-нибудь способны. Тоже мне мафия!

– А Вертаева потопили.

– Убеждён, что они его пальцем не тронули. Они его просто не спасли. Оступился пьяный с мостков – они и сбежали. Тут течение сильное. И глубоко. Это к утру им стало казаться, что они – Аль Капоне с Дилинджером. А потом я послал им картинку, чтобы они поняли, что есть ещё кто-то, и с тех пор их слабит.

– Не знаю, – сказал Миша мрачно. – Человека чрезмерно провоцировать нельзя. Человека хватает ненадолго. Ты больше к ним не ходи.

– Ну и как же тогда я скажу им всё, что хочу? По телефону?

– Зачем по телефону. При мне. – Голос его был твёрд. И с этим сознанием твёрдой решимости он встал, спустился к воде и пошёл берегом в город.

Клыки бампера бесшумно коснулись ограды. «Бойня» – прочитал Клиншов над воротами. Резким движением он завалил спинку сиденья, опустил козырьки, поднял холодный ворот куртки и откинулся – спать. Тут же сел, включил приёмник. Напоролся на шлягер. Сделал тише, лёг снова. Так лежал с закрытыми глазами какое-то время – думал. Снова сел, погнал красную нитку по шкале. Добыл меланхолический вальсок. Сделал ещё тише. Хотел залечь, да вдруг вырубил приёмник вовсе и тогда заснул.

И пока он спал, двор жил своей странной жизнью, переламывающейся где-то на уровне ушных перепонок в причудливый сон. И было не разобрать, реальные ли мужики тащат реального быка в железные ворота, или это воспалённый мозг так продлевал пронзительное и печальное мычание, заключённое в коротком и тупом слове «бойня», наваренном на воротах. Было отчётливо видно только, что исхудалый бык упирался всеми четырьмя ногами, оставляя на земле разъезжающиеся следы. И кольцо в ноздрях, которое безжалостно дёргала унавоженная верёвка, было красным от крови. И из огромных бычьих глаз, всё время возвращающихся туда, на улицу, шли книзу, по желобам черепной кости две тёмные полоски. А когда Клиншов проснулся, было тихо и пусто вокруг. И только бурая от навоза глина двора была свежеизранена разъезжающимися следами копыт у самых ворот.

Некоторое время спустя Юленькино платьице мелькнуло во дворе солистоновского особняка. Стараясь быть беззаботной, девушка живо миновала бетонированную дорожку, нажала кнопку звонка и вынула из выреза на груди конверт. Нажала ещё. Загремел ключ. Высокая фигура хозяина показалась в дверях.

– Здравствуйте, дядя Ян, – деловым голосом известилась Юленька.

Небритый, мятый и жёлтый лицом Солистон молча кивнул.

– Хотела вам помочь прибраться… – она протянула конверт. – Это было у вас в дверях. Вы хвораете? Вид у вас нездоровый.

Солистон уставился на белый прямоугольник, будто писем никогда не получал. Но, различив знакомый чертёжный шрифт, исполненный ненавистной рукой, дрогнул и конверт взял. Сказал:

– Зайди. Вид у меня больной. Я знаю.

В зале было сумеречно от закрытых ставен, и Юленьке это не понравилось. И оттого, видимо, она сразу прошла в более светлую кухню, на ходу соображая, что тут можно прибрать. А было что. И пока она рассматривала несвойственный этому дому беспорядок, Солистон включил свет в прихожей, разорвал конверт и прочитал то, что Юленька знала отлично. Текст был такой:

«Завтра в 12.00 похороны Вертаева. Предлагаю быть с Хрулёвым без опоздания. В случае неявки передаю дело областному прокурору. Доказательства надёжные. Фрагмент – в конверте».

Краем глаза Юленька видела, как тяжело дышит Солистон, читая ультиматум, и как дрожит бумага в его руках. Вот он добыл со дна конверта водянисто-чёрный прямоугольничек, пробитый по бокам цепочкой дыр, и пытается разглядеть его на просвет. Быстро прячет всё обратно и смотрит на Юлю.

– Ну и запустили вы кухню, дядя Ян, – говорит как ни в чём не бывало она. – И не метено, и пыли полно, – и включает свет в зале.

– Запустил. Я знаю, – отвечает Солистон, размышляя. И закрывает дверь на ключ и ключ в карман кладёт. И говорит ещё оттуда, из прихожей:

– Кто тебе, Юля, дал конверт?

– Мне дал? – моргает Юля, оценивая своё положение, которое сильно ухудшилось. – Он у вас в дверях торчал.

– Кто тебя послал?! – закричал вдруг Солистон, оглушая портреты. И двинулся в зал.

Юля с места не тронулась. А только вытянула руку, указывая на дверь. И сказала серьёзно:

– Учтите: он там. Откройте.

Солистон остановился, рванулся к двери, нашарил в брюках ключ и, с трудом попадая в скважину, повернул. Открыл, выглянул. И тогда Юленька, разбежавшись по коридору, вышибла его своим телом на бетон крыльца и пошла по дорожке шагом, чутко, однако, прислушиваясь к звукам за спиной, готовая сорваться на бег при малейшем шорохе.

Дома она застала Клиншова в том же положении, в котором оставила час назад: он сидел перед окном, обхватив руками спинку стула, и смотрел в пол.

Юленька постояла на пороге, ожидая вопросов, но вопросов не было, и она, обидевшись, присела в уголке, чувствуя себя как бы не в своём доме. Глядя на Клиншова, взяла книжку, раскрыла наугад, пробежала несколько строк. Поймала себя на мысли, что ничего в книжке не понимает. Стала искоса смотреть на его лицо в полумраке горницы. Нет, он не почувствовал этого взгляда.

Тогда она положила ненужную книгу, тихо вышла в родительскую спальню и там открыла шкаф и в шкафу нашла белую кофточку и светло-синюю юбку с белой полосой по низу. Оглядываясь, переоделась. Достала из-под зеркала коробку, которой пользовалась мать, когда собиралась в гости. Ещё нужно было придумать, что сделать с волосами.

По сильному запаху пудры Клиншов понял, что она возвратилась. Ну было, конечно, что сказать по поводу дизайна, но, слава богу, серьёзность не покинула его, и он, закурив, сказал:

– Юля, Миша, прав, – и повторил: – Когда Миша говорит обо мне, он всегда прав.

Страницы