Одинокий стрелок по бегущей мишени. Роман. Главы VIII - X: страница 6 из 8

Опубликовано: 
20 июня 2012
Коллаж картины Маринэ Диланян Стрелок (фрагмент)

«Слава богу», – подумал Клиншов, готовясь объяснить эту свою странность чертой характера. И уже улыбнулся поощрительно. Но тут Георгий Демьянович ещё раз развёл руками, покрутив в воздухе ладони, мол, может быть и так и этак. Потом сказал:

– Если, правда, не пропустить всё сказанное через призму одного совпадения.

Клиншов почернел при этих словах. Глубоко затянулся дымом.

Полковник снова поднял глаза на гостя:

– Ну это так, в порядке бреда: вот кто-то Вертаева убил, а вы про меня с мёдом знаете.

– Что-то я не понимаю, какое тут совпадение? – серьёзно спросил Клиншов. – Между этими фактами, слава богу, восемь парсеков.

Георгий Демьянович засмеялся:

– Ещё больше даже. Ну и что? Тем скорее возможна связь. Вы понимаете, я никому вопросов не задаю. Но себя-то могу спросить, например, в таком порядке: разве я тут про мёд кому рассказывал? Разве он (это вы) местный? Разве он давно тут? Разве не странно, что именно сейчас происходит убийство, когда вы здесь? Разве не странно, что именно при вас? Ну и так далее. Тогда получается, что интересы ваши были связаны с убитым, а это меняло бы общую картину резко. Это я так. Сиюминутная фраза. Возможно? Возможно.

«Это не человек», – думал Клиншов, с ужасов вслушиваясь в негромкий голос полковника. «Это хорошо налаженная машина, с которой можно только сотрудничать или не общаться вообще». Вдруг он спохватился, будто проснулся:

– Нет, нет, этого нет. Знаете, в свете случившегося многое всегда кажется роковым. Вы правильно начали. Я случайно видел трёх людей, выяснявших отношения. Я даже не видел самой драмы. Мне только показалось. Меня отвлёк поезд на мосту. И в это время третий исчез, а двое быстро удалялись от воды. Было темно. Вы бы не пошли за ними? Я пошёл.

– А человек? – тихо спросил Георгий Демьянович.

Клиншов понял упрёк.

– В том-то и дело, что я потерял время. Но он нигде так и не показался.

– Значит, и этих двоих вы упустили?

– Ну не совсем, – сказал Клиншов, решительно сворачивая разговор. – Если бы вы дали мне ещё сутки…

Полковник пожал плечами:

– Ну что вы! Пожалуйста. Вы вообще не обязаны говорить. Я вам верю. Только я хочу вас предупредить. Я сообщил прокурору, что я подозреваю убийство, хотя мы с вами об этом не договаривались. Я сделал это, чтобы подстраховать органы. Чтобы они занялись делом серьёзно. А то, знаете, спишут и захоронят.

– Да они же вас теперь начнут разматывать!

– Ну не я именно, а голос по телефону, – сказал полковник, застенчиво покашляв, будто извиняясь за лукавство. И от этой маленькой хитрости Клиншов растаял в улыбке. И с ней ушёл. И Георгий Демьянович ещё некоторое время смотрел ему вслед, потом вернулся к кульману, встряхнулся, встал, теми же лучащимися глазами отметил блюдечко с оставленными гостем окурками. Пошёл вытряхивать. Да на пороге кухни остановился, меняясь в лице. Тот же товарный знак и тот же ободок из латинских букв приковали его внимание настолько, что он ещё долго стоял на пороге с блюдцем в руке, после чего вернулся с ним в зал и, открыв ящик бюро, осторожно поставил пепельницу рядом с запиской, в которую уже был завёрнут такой же окурок.

 

Глава X

 

Накануне тётя Анечка, возвратившись от своей сестры из деревни, не усмотрела машины под навесом дровяника, чему, однако, никакого значения не придала, привыкшая к беспорядочным уходам и приходам постояльца, скупости общения с ним и скорым переменам в его лице. То вдруг вскакивал поутру легче парнишки, живой и шумный, и мысля, напевая, и спрашивал чайку, и норовил сбегать за водой, начиная день, как все нормальные непьющие люди. То вдруг по полдня не выходил из комнаты, и она, думая, что гость спит, ходила легче и бочком, чтобы его не зацепить и не загреметь, и жестяные миски ставила на полку, как ставят стекло на камень, а он внезапно являлся не из комнаты, а со двора, мрачный и бессловесный, и проходил на кухню, будто в ней не было живого человека. И вообще было непонятно, ночевал ли он дома. Природная терпимость и Мишина просьба не позволяли ей задавать вопросов. Разные бывают люди, – говорила она себе. – Тоже трудно человек хлеб добывает. – И старалась быть в своём доме неприметной.

А тут входит она во двор с корзинкой, нагруженной тем, чем не бедна деревня, да и видит стройную хатку дров, поколотых полешко к полешку. И, толкнув дверь, не слышит привычного петельного скрипа. И в кухне сразу останавливается, пугаясь нового звука: часы идут. И тогда бежит она по своему хозяйству, приглядываясь, что и где ещё изменилось, и думает: надо же! И на кухне быстро проворит работничку ужин, не утаивая из сестриной корзинки ничего. И, нарезая смалец, улыбается тётя Анечка.

Да не являлся жилец ни вечером, ни к ночи. И только на изломе к утру зашумело на дворе и полоснули огни по окнам. И двери железные хлопнули. И прошёл кухней к себе. И лежит тётя Анечка в тёмной горнице и думает: с радостью бы поднялась и накормила, да ведь не знаешь, что у него на лице. Должен бы, однако, сам заметить готовку, накрытую рушником.

Нет, не заметил. Не вышел больше.

Ну утром, – думает тётя Анечка, трудно засыпая.

Всё же Миша совсем другой. Приедет – всегда с покупками, из области чего-нибудь непременно везёт. И за плечи обнимет, и знаешь, что у него за душой, потому что душа открыта. И спрашивает про всякую мелочь, как будто он тут всегда живёт и только временно отлучился и хочет не упустить, что было без него. А уходит по делу днём и возвращается, как обещает. А Прохор вернётся из конторы – они потанцуют в дверях, пообнимаются и кричат: ужинать, ужинать! И Миша сам накрывает на стол и точно знает, где что стоит. И всё пытает: как это вы, тётя Анечка, картошку развариваете? А когда солить? А когда вынимать? И нахваливает. И говорит, говорит, говорит. И ругается, что не те газеты выписывают. И уже к ночи, когда Прохор выходит подымить на двор, сядет Миша возле тёти Анечки на кровати с краю и насчёт завтрашнего дня поговорит. Спросит, когда к обеду быть и что к столу купить. И как Юлька учится, и дружно ли её родители живут. И потом в своей комнате на машинке всё стучит, стучит. А глаза закрываются под этот стук, и кажется, что это сын в доме. И тогда жалко становится тёте Анечке, что не случилось своих. А мог быть Коленька, да на груди не выжил. А ежели бы выжил, был бы такой, как Миша, дружный и понятный.

Ну а вдруг не как Миша. А как этот, которого и как звать – не ясно. И не сказал. И будто бы сперва подвыпил и роток завязал, да утонуло всё в бороде. И исчез за стеной. И что он там один? Что-то слушает, щелкает радио. И курит и курит. И хоть бы сказал, будет есть или обижен чем? Правда, руки у него мастеровые. Всё переделал, что Прохор запустил. Но хоть бы записку оставил. И почему всё в чемодан прячет и на ключ запирает? Что ему в доме не по вкусу? Непонятно.

Нет, с теперешними детьми – хлопот и хлопот. И нет их и не надо. Где он ест и что он пьёт, и о чём сам с собой говорит за стеной? Стоит же ужин под рушником, обветривается. Не вышел. Ну утром.

А утром первая просыпается тётя Анечка, да как разбудишь? Поздно приехал – пусть поспит. Сходить в лавку по свежий хлеб…

А вернулась – был – не был – непонятно. Машина-то на месте.

Взяла обошла дом, заглянула как бы ненароком в окно – пусто. Прозевала, програкала.

Ну тогда затопталась она по своему заведённому кругу – каждый час в доме работа есть.

Днём приходит холодный и тёмный и сразу говорит:

– Тётя Анечка, зачем вы машину помыли?

– Я помыла? – удивляется тётя Анечка.

Стоит он, думает, потом совсем мрачно говорит, как бы себе:

– Может, я сам помыл, чёрт побери! И уже ничего не помню, – и исчезает в темноте.

Странно, – думает тётя Анечка. Выходит во двор, заглядывает под навес. И правда, будто другая машина. Будто новая. И воды вокруг поналито. Когда ж он её помыл? Я же полчаса назад за дровами была. Уж не Юлька ли крутилась за забором? Пойти спросить. И пошла садом. И пока удивлялась прочно перевешенной калитке, вышел гость в другой одежде и с чемоданчиком, сел в мытую машину, порявкал мотором и укатил. И ворот за собой не затворил.

В отмытой до ненужности машине Клиншов чувствовал себя как голый на базаре. Притёршись правой дверкой к автостанции, он сжимался всякий раз, когда любознательные черновцы запускали глаз в его сверкающую янтарную капсулу.

Сильно и многократно мятый и плохо отрихтованный кузов «пазика» Тула – Чернов, гремя и скрипя, затормозил, и из него полезло. Примерно в два раза больше, нежели предполагали заводские конструкторы, проектировавшие машину. Хорошо ещё, что Миша Бигуди худенький – много места не занимает. Только очки да портфель. Увидал на скамейке Клиншова – не улыбнулся. Серьёзно озабочен положением друга в епархии своей газеты. Друг, мол, запутался, а она распутает, убережёт от дурного шага.

– Я тут – Павел. Павел Игоревич, – вместо рукопожатия предупредил сразу Клиншов.

– Хорошо, Юра, – ответил Миша.

– Начинается, – сплюнул Клиншов, оглядываясь. – Ты зачем приехал?

Мишу задела бесцеремонность тона.

– Поговорить, – сказал он с вызовом.

– Да не буду я с тобой говорить! Рано мне ещё отвечать на твои вопросы!

– Будешь. Будешь, – не уступил Миша.

– Это же надо! – усмехнулся Клиншов. – Тренер приехал! Значит, я ему кратенько отчитаюсь, бегом расскажу все мои передвижения и разговоры, все их контрмеры и расчёты. Потом он, мастер домашнего анализа, прокрутит все варианты и покажет мне ход. Пешка: Е-пять…

– Ну ты, Юра…

– Павел Игоревич, чёрт возьми!

– Ну ты, Павел Игоревич, полная свинья.

– Ну вот что, многодетный… Вот что, друг… – решил Клиншов остановить всё сразу.

– Да брось ты! – оборвал Миша. – Никакой я тебе не друг. Просто понадобился разработчик. Мы не виделись сто лет. И если бы я тебе не написал письмо про отцовское дело, на которое нарвался по случаю, ты бы меня ещё сто лет не вспомнил! У тебя вообще есть друзья?

– А у тебя враги? – не удержался Клиншов.

– Знаешь, о чём спросила меня Юля? – не дал себя сбить Миша.

– Она спросила: он женат?

– Нет. Она спросила: он действительно такой?

– Надо было не врать.

– А я и не соврал, – сказал Миша. – Нечего тут рисоваться! Я разрушу всё, что она имеет к тебе. Её надо спасать. Я переиграю всю твою черновскую аферу. Тебя надо вытаскивать. Я обладаю огромной разрушительной силой, если что задумаю. Ты напрасно сбросил меня со счетов.

Миша сильно волновался, то и дело подёргиванием кожи поправлял очки. И по мере того, как он набирал голос, Клиншов внутренне размягчался, силясь только не сорваться на хохму.

– Ты сейчас сядешь на что-нибудь и уедешь к Марье, – вклинился он в паузу.

Миша сказал на редкость твёрдо:

– Как только сделаю здесь своё дело.

– Пятая колонна, – Юрий высунул язык. Весь смеялся. Не верил он, знал он Мишу много лет. – Посадить меня хочешь? А сам будешь на воле удивлением жить?

– Я пошёл, – Миша встал. – Можешь меня проводить. Давай спросим, где тут прокуратура. Только без угроз! – предупредил Миша, слегка заикаясь.

Клиншов вскочил:

– Знаешь, что я сделаю с тобой, если ты…

Миша выставил ладонь щитком:

– Ничего. Брось ты, я не боюсь. Я решил. Да вообще… Да что ты знаешь о человеке… Простите, можно вас? – Миша остановил кого-то в шляпе. – Вот скажите, если человек… задумал… решился на что-нибудь… Можно его остановить? Можно?

Клиншов подтолкнул владельца шляпы в плечо:

– Слушайте, идите мимо. Выпил товарищ – не обращайте…

– Не трогай человека! – закричал Миша на всю автостанцию и схватил черновца за рукав: – Ну что такое может остановить меня, который решился на всё?

– Миша! Товарищ, простите. Вы шагайте себе. Миша!

– Нет. Вот скажите ему, дураку, – Миша не отпускал рукав, – человек не из мяса и костей! Когда он решился, он из…

– Из чугуна с дерьмом! Пусти человека! – Клиншов дёрнул Мишу на себя.

– Пустите! – вырвался черновец в шляпе и отвалил, поминутно оглядываясь.

– Ну что ты хочешь? – Клиншов в сердцах хлопнул себя по ляжке.

– Чтобы ты меня выслушал, – хлопнул себя и Миша. Льняная курточка с короткими рукавчиками рывками поднималась на груди.

– Ну хорошо. Поедем, успокоимся, – Клиншов подтолкнул друга к машине. И когда тот устроил себя и портфель, он распахнул свою дверь и не сел, а как бы упал за руль. И в то время, когда левая нога ещё касалась земли, правая уже посылала педалью машину вперёд.

Всю дорогу они молчали.

Машина застыла над самым обрывом Оки и казалась замершим зверем, косящимся стеклом фар вниз.

Миша неловко скатился мимо дота к воде. Попружинил на дёрне.

– Правее! – крикнул сверху Клиншов, и Миша механически передвинулся правее, стал глядеть на воду, засунув руки в карманы.

– Ещё правее! Там, где мостки.

Миша обернулся, непонимающе глянул на него:

– Там они уронили Яшку, – засмеялся Клиншов.

Миша громко сплюнул и пошёл прочь от воды. К стене обрыва. Оттуда сказал:

– Я сожалею, что собирал для тебя материал. Ты такой же, как они сами…

Страницы