Одинокий стрелок по бегущей мишени. Роман. Главы VIII - X: страница 5 из 8

Опубликовано: 
20 июня 2012
Коллаж картины Маринэ Диланян Стрелок (фрагмент)

Иногда в доме гас свет. Это бывало так: вдруг замигает, замигает, загорится снова. Ненадолго. И тут начинается суматоха в доме – ищут свечи, жгут спички, несут керосиновую лампу, протирают десятилинейное стекло. И наступает мрак.

Немедленно раздавался телефонный звонок в кабинете, и отец пробирался впотьмах сквозь зал, ворча одно и то же всегда:

– Дайте же спички! Никогда под рукой спичек нет. Будет кто-нибудь заниматься домом?

Обычно звонили из райкома и требовали свет во что бы то ни стало. Отец обещал, влезал в китель и уходил на завод, находившийся рядом. Домашние знали, когда он вернётся: когда свет появится. Они не знали только того, что происходит там, в силовой, где заглох и не хотел запускаться старенький локомобиль, питающий живым светом завод и весь город. Маленький Клиншов уже понимал, что отец не отвинчивал гайки и не закручивал болты сам. Но в чём он был убеждён, так в этом, что ежели бы не было там, в силовой, отца, свет не возник бы заново.

Это бывало так: в открытом окне зарождался далёкий и неуверенный стук паровой машины, зарождался и пропадал, как бы задавленный ночной чернотой. Потом прорывался снова и снова захлёбывался. И где-то на седьмом почине он креп и креп и его было уже не сломить. И тогда посреди свечного и фитильного полумрака взрывалось солнце. И тушили свечи, и прикручивали лампу, и по всему дому пахло чистым воском. И приходил отец. И маленький Клиншов знал твёрдо: свет в отце.

Наконец, бывший генерал в Москве сдержал слово, данное бывшему майору: выцедил из фондов главка новый локомобиль. Его привезли в надёжных ящиках, исчерченных нерусскими буквами со всех сторон. Когда, наконец, тяжёлые дощатые кубы были размещены внутри силовой станции и почти весь завод, облепивший станцию по такому случаю, разошёлся по домам, и районное руководство, поздравив отца, отбыло к себе, и машинисту Коле было расстрельно наказано не подпускать к буквам никого, и на дверь станции приковали запоры, отец ворвался в дом, размахивая двумя бутылками шампанского и закричал с порога:

– Мать!

И стал целовать её так, что мать расплакалась и не вырывалась. И был стол и много шума. И бывший майор рано погнал сына спать.

С прибытием нового старенький локомобильчик как будто испугался, что его лишат жизни совсем, и стал стараться без перебоев. И машинист Коля, недружелюбно поглядывая на окованные ящики, бурчал себе под нос:

– Маде ин уса… – и объяснял: – Хрен ли старую машину живьём закапывать! Вот сдохнет – разберём по косточкам. Хороший хозяин тёплую печь не ломает.

Никто тогда и предположить не мог, что чем дольше будет стучать сердце старого паровика, тем мрачнее отзовётся этот стук в суде.

За мостом Клиншов снял куртку и стал частью машины, её ЭВМ с программой средней скорости в сто-сто десять. Такая езда на районной дороге – тяжёлая работа для любого водителя, и он занялся ей целиком. Только в середине пути пошли прямые перегоны – коридоры в лесных массивах, прожигаемые светом фар. Там можно было расслабить плечи и спину. Но потом лента гудрона опустилась в долину меж холмов и стала нервно прокладывать себе путь, забирая то влево, то вправо наподобие горной реки. И глиссер ваза, то держась строго правого берега потока, то срезая угол вдоль кромки левого, имел одну цель – быть не выброшенным из воды.

Ближе к Туле пошли встречные машины. Теперь шоссе казалось странной беговой дорожкой, по которой, сильно растянувшись на марафонской дистанции, плыли бегуны, неся перед собой пучки света, олимпийского, что ли, надо добавить. Причём, держали они пылающие фасции за сам огонь. И по мере того, как очередной стайер скатывался по встречному спуску, эти горизонтальные факелы всё набирали силу и вдруг у самых глаз раздваивались и рассыпались, оставляя в зрачках трёхсекундную слепоту.

Эти непременные мгновения полной тьмы при встречных разъездах, похоронившие на дорогах немало новичков, Клиншова не смущали никак, поскольку он уже давно придумал собственный способ борьбы с ними и скорости не сбавлял, как это делает большинство, опасаясь нарваться в зоне ослепления на неожиданное препятствие – стоящую машину, идущую телегу или пешехода. Вместо того чтобы каждый раз душить скорость, лучше ещё до перехода на ближний свет точно заметить место, в котором сойдутся летящие навстречу друг другу машины. И если там чисто, можно вообще расходиться хоть на подфарниках. Впрочем, но старался никому не рекомендовать своих ездовых манер, поскольку они годились не для любого глазомера и не для любой реакции, а ошибка равнялась смерти.

У тульского вокзала Клиншов вписался юзом в неширокий разрыв между двумя автобусами, перепутав входящих пассажиров, и стал. Прибыл он раньше, чем ожидал сам. Теперь можно было подвести итог расчётам, преследовавшим его в полёте.

Эндшпиль с жертвой нового качества должен был выглядеть так: когда наступит время иск, он является к ним и открывает себя. И говорит: вы убили Вертаева. Есть свидетели, есть доказательства. Это мой капитал. Я отказываюсь от него, я умалчиваю о нём, если вы письменно признаетесь в сговоре и лжесвидетельстве, состоявшемся 20 лет назад. Выбирайте: одно преступление в прошлом со сроком давности или два в сумме, поскольку второе докажет первое.

Они, конечно, потребуют подробностей. Вот тут срабатывает плёнка. Они же не знают, где заканчивается её зловещий сюжет. А начало стопроцентно работает, если только не подвела лаборатория Тулы.

Минут через пятнадцать Клиншов отметил бегущую к вокзалу Юленьку, крикнул её, и она, не видя никого больше, кинулась к нему. Перепуганная его явлением, она спросила, что случилось. И только тогда, когда он успокоил её, объяснив свой приезд понятными ей словами, она села в машину. И он, преодолевая себя, обнял её и поцеловал в щёку. Его губы лгали. Лгали его руки. Но он был бесконечно убеждён, что его правда сейчас не нужна. Бог придумал ложь как яд и как лекарство, – ответил бы он тому, кто упрекнул бы его сейчас. И тот, упрекнувший, согласился бы. Этот, оправдывающийся, был всегда убедительным. Кроме того, было не до чувств – интересовало, что с плёнкой.

Юленька подала обклеенный скотчем пакет, поверх которого скотчем же была приклеена записка.

– Это для вас, – сказала Юленька.

– Для тебя, – отредактировал Клиншов.

– Для меня? – не поняла Юленька.

– На «ты», пожалуйста.

– Для тебя, – согласилась она не без усилий над собой.

– Что в записке? – спросил он. – Прочти, пожалуйста.

Листок бумаги в руках Юленьки раскрылся, стал искать свет.

– Где у вас свет? – спросила она.

– У тебя, – отредактировал Клиншов.

– Где… свет?

– Зачем тебе свет?

И тогда Юленька, опустив глаза, прочитала назубок:

– Обратимая, чёрно-белая, телевизионная. На основании пробы. Гамма завышена. Экспозиционный режим в номер в первом случае. Далее без коррекции. Камера даёт царапины успокоителем и прижимной рамкой кассеты. Общая цель съёмки неясна, – и только тогда повернула голову к нему, как бы спрашивая: это плохо? Это хорошо? Она очень хотела, чтобы всё было так, как он рассчитывал.

Клиншов не ответил.

– Что? – спросила Юленька.

– Люблю специалистов, – сказал он. – Человек, знающий навылет своё дело, вызывает у меня почти любовное чувство. Ему всё ясно, – он промолчал и вдруг хмыкнул: – Кроме общих целей.

Юленька поняла.

– Что Миша говорил тебе про меня? – Теперь Клиншов успокоился совсем.

– Он сказал, что приедет. Завтра в час дня одоевским автобусом.

Клиншов закурил.

– Ну пусть приедет. Он мне не нужен.

– Он говорил, что вы будете против.

– Он меня хорошо знает.

– Вы будете его ругать?

– Почему ты меня на «вы»?

Юленька пожала плечами, улыбнулась.

– Мы с тобой… – он испытал некоторое затруднение, – я хочу, чтобы ты была ближе. – Он глянул на неё.

Во всяком случае, она по-своему поняла его слова, подвинулась к нему и успокоилась на плече щекой, стараясь не особенно мешать вести машину. Теперь спешить было некуда. Он мог освободить правую руку. Можно было, опираясь на всю спинку, нестрого держаться гребня шоссе, и так это задумчиво смотреть на грань света и тьмы, бегущую перед стеклом, и шевелить Юленькины волосы, и не серьёзно размышлять о том, что всё это так похоже на былое его представление о настоящей жизни мужчины, когда он ещё не знал об этой жизни ничего. И что не было и в том далёком наиве неясного предчувствия действительной, может быть, единственной существенной функции человека, родившегося мужчиной, – вести женщину. А всё остальное – только бесконечная цепь лукавых ухищрений. И думая так, он вёл её. И она, не зная ни его прошлых представлений, ни теперешних иронических поправок к ним, а доверяя только теплу и лёгкой тяжести руки, совсем к нему прижалась и, понемногу смелея, обняла своими тёплыми руками его колени.

Так она и пригрелась, так её и укачало, так она и уснула. И теперь при встречном свете, обливающем салон ваза, могло показаться, что в машине – один. Один поздний ездок. И только ему самому было прекрасно известно, что он не один вовсе и не вдвоём, а есть некто третий, молча и недвижимо сидящий за плечами. Он приходил всегда, как только в жизни Клиншова появлялась женщина. И человек этот была его жена, которая жила возле него шесть лет и три года возле воспоминаний о совместной жизни.

Он узнавал её сразу по слабому запаху больницы, не вытравляющемуся из её кожи, пепельных волос и одежд – даже тех, которые не сопровождали её в клинику. Ему не надо было оборачиваться, чтобы увидеть её спокойное, умное лицо в полутьме машины и сигарету в руке, и ногу на ноге, и боже мой, сколько иронии. И наклоняется вперёд и долго смотрит на подсвеченное приборной доской Юленькино лицо и на всего этого тёплого ребёнка, свернувшегося на перднем сиденье, и потом на Клиншова, будто говоря при этом:

– Я укрою её твоей курткой. Во сне зябко. Да? М? Ну что ты, Клиншов! Чудная девочка.

И укрывает осторожно, чтобы не пробудить. И откинувшись на спинку сиденья, в черноту машины, говорит снова:

– Она? Она и есть?

И точно, что с любопытством заглядывает в его затылок, чуть сместив голову вправо, а глаза – влево.

Нет, Ирина Николаевна, не она. Это ненадолго.

Поздно ночью Клиншов упёрся фарами в забор черновского кладбища. Разбудил Юлю, сказал:

– Посиди в машине. Я сейчас.

Вышел, мелькнул в свете фар – уже там, за кладбищенской оградой. Потом послышался скрип открывающегося багажника и следом за этим – стук тяжёлого предмета, опущенного внутрь.

Ещё одна остановка – метрах в двухстах от солистоновского особняка. Опять скрипнул багажник. На сей раз Клиншова не было долго. Смутная тревога и непонимание связи между двумя остановками совершенно измучили Юленьку. Но тут он возвратился, и был он другой. Так и светился. Но ничего не объяснил. Как не объяснил он и самого главного для Юленьки: почему они должны были расстаться у ворот тётианечкиного дома. А только сказал на прощание:

– Завтра не ищи меня. Пожалуйста. Если что – я сам. – И поцеловал кратко. Конспективно, так сказать, попрощался.

Утром Солистон, одетый по-домашнему, вывел коня, чтобы препоручить его Пете – сам он не поднимался в седло уже три дня, не до того ему было. Петя должен был явиться с минуты на минуту. Держа лошадь высоко под уздцы, Солистон вышел на бетонную дорожку сада и вдруг весь врос: крайняя к дорожке грядка, которая вечером ещё блестела свежеполитой зеленью позднего салата, была выщипана до черноты, и в эту жирную черноту был вдавлен и как бы вынут и унесён куда-то неравнодлинный крест, а в голове чёткого отпечатка торчал железный ржавый кладбищенский венок. Сражённый ступором, Солистон смотрел на свежую могилку некоторое время, не мигая, потом попятился и стал заталкивать коня обратно в сарай, да тот не понимал, зачем, сопротивлялся. И тогда хозяин лягнул его носком армейского ботинка в кость, чего не делал никогда.

Конечно, Клиншов не видел, как Ян Янович, справляясь с приливами злобы, сравнивал чёртову грядку с землёй. Но он мог дать палец на отсечение, что Солистон не оставит от неё и следа. Во всяком случае, сильно перекопает и разрушит края, тщательно огранённые кем-то, кто намекал ему странным образом на бренность всего живого, а может быть, даже угрожал гибелью?

Ничего, ничего, – думал Клиншов. – Изящество исполнения вполне искупает некоторое мальчишество замысла. Что-то мы слишком быстро выросли. Что-то мы забыли, что мы всего лишь люди без многочисленных доспехов в виде общественных положений, связей и представлений о методах борьбы друг с другом. Есть, правда, некоторая разница в возрасте, да нет в ней ничего извинительного. Вы такая же шпана, как и я.

Через открытое окно Клиншов поздоровался с Георгием Демьяновичем, стоящим у самодельного бюро над книгой, придерживающим в этой книге открытую страницу ладонью руки, как это делает пастор на кафедре во время проповеди.

И всё же нет нимба вокруг вашей головы, полковник. Вы тоже не святой. Вы чудак, конечно. Но и вы невольным движением можете быть опасны мне в моём деле. И очень я жалею, что уступил вам часть данных, хоть и смутных, но для неглупого человека достаточных, чтобы при напряжении мозга представить общую тяжесть происходящего, пусть и приблизительно. Не нужен был мой прошлый визит к вам, потому что не нужен был мне труп Вертаева. Да тогда я этого не знал, ибо на время растерялся. Кроме того, хотелось убедиться, есть ли труп вообще, хотя и это можно было установить в одиночку. Правда, потеряв время. Но лучше потерять время, чем приобрести свидетеля. И вот теперь нужно аккуратно вывести вас из игры, пока ещё есть возможность без дополнительных подробностей удовлетворить ваше любопытство, которое (хоть вы его и не выдали ничем) дремлет в вас, если уже не пробудилось. Вы прекрасный человек, Георгий Демьянович, но человек. Нимба нет, – так решил Клиншов и поэтому сказал полковнику с порога:

– После того, как я ушёл от вас, я всё время мучился не столько тем, что отвлёк вас от ваших занятий, сколько тем, что ничего вам не объяснил. Я с двух слов заметил, что вы из тех людей, которые вопросов не задают, а делают выводы из сказанного, как бы мало сказано ни было. Я тоже этой породы. Тогда я стал вспоминать, достаточно ли я сказал. И решил: достаточно. Примерно вычислить возможно.

– Кроме одного, – вдруг перебил полковник, подняв голубые глаза.

– Кроме одного, – согласился Клиншов. – Мои мотивы в этой истории. Другими словами, кто я.

Георгий Демьянович глаза опустил.

– Да. То есть, что не вы непосредственный виновник гибели человека, это мне ясно. Иначе зачем вам, чтобы труп был в руках властей. Точно так же ясно, что вы не из сыска. Объяснить?

– Смешно. Остаётся: я смалодушничал. Да?

– Да, я какое-то время действительно думал, что вы могли видеть либо самоубийство, либо оступившегося и не помогли. Не спасли.

– Что значит какое-то время? – насторожился Клиншов, намереваясь в этом и сознаться. – А потом?

– А потом? – полковник начал тереть пальцем под глазом. – Потом я вспомнил вас получше. Вы другой конструкции. Вы генератор, а не аккумулятор. Объяснить?

– Не надо, всё правильно, – махнул рукой Клиншов, расставаясь со своим запасным ходом. – Есть тут мои интересы.

– Ну да, конечно, вы подозреваете убийство и автономно следите за тем, кто это сделал. Другого быть не может. Сразу остаётся один вопрос: почему самодеятельность? Но это же понять невозможно, – полковник развёл руками, глядя на них, как бы изучая их.

Страницы