Одинокий стрелок по бегущей мишени. Роман. Главы VIII - X: страница 4 из 8

Опубликовано: 
20 июня 2012
Коллаж картины Маринэ Диланян Стрелок (фрагмент)

– Нет. И не за то, что не пьёшь, а за то, что ты такой здоровый. Ты ведь здоровый, как дьякон.

– Не жалуюсь, – кивнул спокойно Георгий Демьянович, не переставая хлебать щи.

– А здоровый человек – грубый, он больного никогда не поймёт. Не любим, – танкист развёл руками.

Полковник ложку остановил, однако глаз от неё не оторвал, а сказал вполне дружелюбно:

– Не за то, Степан Степаныч, а за то, что на водку никогда не подаю, – и теперь только застенчиво улыбнулся, впервые глянув на танкиста.

– Ну хенде хох, – вздохнул тот и отстал, ушёл.

Съел Георгий Демьянович то, что взял, и понял, что домой он не пойдёт, потому что стало подмывать его некое ощущение зловещей тайны, к которой его приобщили, да не до конца. И тогда направился он к реке, а спустившись, пошёл до самых дотов вдоль воды. «Против нижнего по течению», – приговаривал он, вспоминая тем временем сильно поддержанные лики Яшиных собутыльников, виденных только что. Так сказать, в порядке рабочей гипотезы. Кто из них мог пойти на страшное дело.

Берег был как берег. Ничего особенного Георгию Демьяновичу он не рассказал, кроме того, что две доски, положенные много лет назад на камни и свешивающиеся над водой, прогнили и проломились. И вода под ними текла глубокая.

Полковник потоптался и по гальке и по траве аж до самого моста, потом вернулся к дотам. Почему тут никто никогда не купается? – удивился Георгий Демьянович. – Такой бархатный берег и тихо. И город далеко за обрывом. И вода чистая, не то, что под монастырём. Тут бы поставить скамеечки и такие грибки-навесы в белый горох, нырялку бы… В этих заросших воронках можно и в северок загорать.

Георгий Демьянович спустился в одну из воронок, сел на прогретую траву. Как тут солнце печёт!

Тогда пришла мысль, что, может быть, боятся этих воронок и дотов. Может, после войны тут находили нечто такое, что не располагало к беспечному отдыху по соседству. Надо бы узнать. У Солистона, допустим. Да вот и, кстати, отчего не сообщить областной газете о великой пользе неутомимого собирательства действительных свидетельств городской истории, которым занят человек? Например, со снимком из его дома. Правда, нет сейчас особого информационного повода, который в своих письмах всегда советует искать редакция. Однако, что ж делать, если его нет, а ведь незаслуженно обойдён вниманием газеты энтузиаст, безвыгодно для себя тратящий свои средства и своё жильё на общую пользу.

Раздумывая так, стал топтаться полковник ближе к дотам. И показалось ему, что один из трёх, нижний по течению Оки – чем-то отличается от остальных. Вроде бы те мёртвые, а этот живой. Вроде бы его кто-то чистил недавно.

Сунулся Георгий Демьянович головой в амбразуру, увидал тыльный проём. Обошёл вокруг – и тут свежие ссадины подводящей траншеи. Ну тогда он, подозрительно присматриваясь к чернеющему нутру, протиснулся в него и стал, не двигаясь, ощупывать глазом свод, стены и земляной пол, отмечая про себя, что тут кто-то бывает, бывал недавно, ибо и паутина пообдёрнута и свежие следы лопаты присутствуют во всём. «Может быть, пацаны приспособили помещение для игры», – подумал полковник. Да стала разбирать его подозрительность почти милицейская, сыскная. И вот, согнутый ею, упёрся он обострённым зрением в семейку обгоревших спичек и сигаретных окурков, сыреющих в уголке. Поднял один, поднёс к лицу. Рядок латинских букв и странный товарный знак сразу его озадачили. Не наши это были окурки, не советские.

Поблуждав глазами ещё по чреву дота и запомнив, что следы на земляном полу весьма обильны и оставлены двумя людьми, полковник бросил взгляд и на часть берега и реки в прямоугольнике амбразуры и вышел на воздух, припрятывая на ходу свой трофей. Верхом берега он зашагал к своему жилью, внешне совершенно спокойный и деловой.

Дома обнаружил на двери записку с таким текстом: «Был, не застал, спасибо, буду завтра днём».

Догадавшись, Георгий Демьянович и записку и окурки спрятал в бюро, поставил чайник, чтобы смыть обед, и сразу навис над кульманом, опрокинутым в положение стола. С тонкой резинкой набросился он на выступ чертежа, родившийся утром, и изничтожил его начисто. Снял со стены эскиз, разложил, вдумался.

Идея мучила его давно. Заключалась она в том, что на несколько обычных аэродромов, имеющихся в таком-то регионе, необходимо строить один экстремальный, оборудованный мощными аварийными средствами спасения, рассчитанными на любой случай приёма. Упорное чтение доступной литературы убедило Георгия Демьяновича, что комплексное решение проблемы одному ему не по силам. Тогда утвердился он в мысли отрывать у задачи куски и разгрызать их, чтобы предложить Аэрофлоту хоть что-нибудь в готовом любительском исполнении. И начал дело с разработки приспособления на случай посадочных аварий, происходящих по вине шасси. Придумана была такая самодвижущаяся платформа-ловушка с реактивным разгоном, мощной базой, эффективным торможением и многопрофильными фиксаторами любого из существующих в Аэрофлоте и армии типа самолётов. Постепенно становилось ясно Георгию Демьяновичу, что вообще можно изменить сам принцип приёма любых самолётов, создав взлётно-посадочный челнок, загубленно расположенный по отношению к рулёжным дорожкам и стоянкам. Оборудованный автоматическими средствами наведения на себя, он практически исключил был ошибки взлётов и посадок и свёл бы на нет само существование громоздкой группы шасси на самолётах. Когда полковник понял, к какой революционной мысли пришёл, затрепетало его сердце: куда спешить и кому эту мысль отдать. Кто такой перспективой может и должен заниматься в большой стране. Какой институт или какое министерство. Ещё мучило Георгия Демьяновича, что не примут всерьёз именитые специалисты столь крупную догадку случайного в авиационном деле человека – без знаний и званий. Как двинуться так, чтобы пустили на порог и выслушали. И чтобы порог этот был достаточно высок и решающ. Иначе случится то, что случалось со многими российскими изобретениями, потонувшими в сугробах бумаг. И уж совсем страшило то, что где-нибудь за рубежами отечества упрутся умы в тот же намёк и вышибут шасси из-под самолётов быстрее нашего.

Тогда стал Георгий Демьянович ускорять шаги по дому и карандаш на ватмане, сберегая для кульмана лучшие часы дня и отодвигая от себя подальше сам главный план, который требовал ещё сильной мозговой работы. А пока дело сводилось к проектированию аварийной платформы-ловушки, рождавшейся неожиданно медленно. Лавина требуемых данных не сползла к нему с гор. Он попытался стронуть её на себя, затеяв настойчивую переписку с целым рядом конструкторских бюро, технических библиотек, институтов. Но, не получив ничего существенно питательного, Георгий Демьянович смирился, уговорив себя для начала на принципиальный проект платформы. Теперь он был вчерне почти готов, да не нравились Георгию Демьяновичу профили захватов, срабатывающих при касании тела авиалайнера с ловушкой. Кроме того, заманчиво было использовать реактивные установки разгона ловушки для дополнительного торможения, а как это сделать, Георгий Демьянович ещё не знал.

Смыв крепким ароматным чаем недавний обед, зарядил Георгий Демьянович «леечку» и двинулся к Солистону, додумывая по дороге, как бы мог выглядеть реверс-щит реактивного потока. Да так увлёкся, что не скоро заметил: стоит он перед калиткой дома-музея, разжёвывая прутик. И стоит давно.

Солистону он был хорошо виден из кухонного окна, чего полковник не знал, как не знал он и того, что его имя уже билось вчера о стены этой кухни неоднократно.

Естественно, случился смешной разговор, из которого оба вышли, чего-то не понимая.

Георгий Демьянович (приветливо): – Не помешаю, Ян Яныч? Доброго здоровьица.

Солистон (враждебно изучая, несколько волнуясь): – Ничего. Свободен.

Георгий Демьянович (замечая некоторую напряжённость, хотя, отчего бы такое): – Прости банальность, но правда, жильё человека – двойник характера. Как у тебя всё к месту придумано. Надолго. Я-то человек походный.

Солистон (не в силах оторвать взгляда от фотоаппарата на боку Георгия Демьяновича): – Ну?

Георгий Демьянович (ощущая свою неуместность, но не понимая причины): – Ты что? Ты здоров?

Солистон (сохраняя дистанцию): – Голова с утра. – И про себя: «С новокаином пришёл. Садист».

Георгий Демьянович (облегчённо, усаживаясь): – А я тебе говорил: 6 часов работы в день. После – непродуктивно. И гулять. Я вот сегодня спустился к реке под рынком и до самого желдормоста. И обратно до блиндажей, то есть до дотов, а оттуда – наверх и полями в город. Ну ты дорогу знаешь…

Не мигая смотрел Солистон с высоты своего роста на полковника. Вот он ты и есть, – думал он, распаляясь изнутри, – чем же тебя-то заткнуть? Ты же не человек.

Пауза.                           

Георгий Демьянович (опять не разумея состояния хозяина, а потому заглядывая в проём двери, за которой был зал): – Ты не один, что ли?

Солистон (падая духом): – Один.

Георгий Демьянович: – Послушай, и чего там никогда никого? Такое место для отдыха! Там что, подрывался кто после войны?

Солистон (прозевав): – Это о чём?

Георгий Демьянович: – Возле дотов.

Солистон (мрачно-выжидательно): – Ну. В сорок седьмом там троих нашли. Не наши.

Георгий Демьянович: – А, ну я и думал что-то в этом роде. Ты что не сядешь?

Солистон пожал плечами, сел напротив. Локоть поставил на стол.

Георгий Демьянович (не уверенный, стоит ли сегодня начинать разговор): – У меня к тебе дело…

Солистон (ожесточённо всверливаясь взглядом в гостя): – Догадываюсь.

– Сразу? – удивился Георгий Демьянович и задумался. И тогда сказал: – Ян Яныч, я, по-моему, не вовремя. Ты какой-то странный. Давай в другой раз…

Солистон руку со лба снял, сощурился:

– Брось. Валяй всё, – сказал он грубовато.

– Да нет, – Георгий Демьянович поднялся, – я чувствую. Я не люблю. Чего-то я не понимаю. Когда время будет. По-моему, ты заработался, – и ушёл, поклонившись.

И пока он твёрдо ступал по садовой бетонированной дорожке, брови Солистона все лезли и лезли вверх, распрямляя мешки под глазами и наливая лоб бурыми складками.

Больше ничего не должен был Клиншов предпринимать до возвращения Юленьки. Никаких встреч и разговоров. И без того совершены лишние телодвижения, которые ещё неизвестно, чем кончатся. Ждать. Весь день. Весь вечер. Ночной поезд.

Оставшись в доме один, он перепилил одноручкой и переколол лёгким топориком с полкубометра дров, сложил их шишечкой, как это делают рыбаки в Курземе, перевесил садовую калитку и наточил ножи, прежде чем пришёл к существенному открытию.

Голый по пояс, он делал всё быстро, точно, торопясь поспеть до возвращения хозяйки и отмечая, что не забыла рука ни топорища, ни молотка, ни отвёртки. Нельзя сказать, что Клиншов любил механическую работу. Если он затевал её, то лишь затем, чтобы машинальной простотой и повторяемостью движений заполнить провалы темпа, голод в котором ощущал всегда.

Где-то в Риге, в домашней фонотеке немо дремлет туго скрученная спиралька рваных фраз, заброшенных на плёнку в прошлом году и готовых зазвучать, распрямляясь, как часовая пружина: «Не играю ни в какие игры – некогда. Ненавижу кафе, когда не хочу есть. Не участвую в споре, если не вижу цели. Звонок. Пора уходить. Ничего не родится. Не скучно – некогда. Досуг – изобретение слабоумных. Самое страшное признание – день прошёл вяло. Взгляд на часы причиняет боль. Время уходит физически. Отдых – требование тела. Лучший вариант паузы в жизни – механическая работа».

Такая модель отношения к собственной жизни по крайней жёсткости своей была почти не исполнима. Он это прекрасно понимал. Но самодиктат подхлёстывал в нём темп, потерю которого он искренне переживал.

В провалах темпа он плохо работал. Но вот начинали поджимать сроки, наваливалось сразу несколько дел, всё горело под ногами, время неслось верстовыми столбами навстречу – тогда он начинал ощущать в себе толчки умственного здоровья, видение фокусировалось, всё казалось возможным и доступным и решалось сразу. Курковое состояние – он это называл.

Боясь его потерять, как стайер дыхание, но не отказывался ни от чего, что обостряло бы жизнь.

На студии его считали человеком, к которому можно было обратиться в любую минуту, отловив его по телевизору, в зале, в туалете.

– Нет финала – посмотри.

– Как ты считаешь – нужен текст по кадру?

– Дай название – тебе ничего не стоит.

– Что за жанр – ни черта не понимаю.

– Юрик, четыре строфы. Всего четыре. Переведи. Одной строкой. Знаешь, как французы для настроения: она шла по берегу моря, и волна смывала её следы… У меня про ткачиху.

– Только два синхрона. Одни на трапе, другой – в воздухе. Привезём – отвезём. С меня бутылка…

– Вот две заявочки – читани…

И он оставлял на полуслове своё дело, шёл, ехал, летел, читал и правил, горячечно влезая в чужой материал. И едва вылезал из него, как утопал в новом. А тут ещё просили сварганить капустник к празднику. А ещё кто-нибудь лез с личной драмой. А ещё сколачивали комплот в борьбе с шефом.

Он брался. Его называли пожарной командой. Ему сочувствовали, считая, что под его безотказностью горит чистый огонь альтруизма. Они ошибались. Прежде всего, это было нужно ему самому, как никотин курильщику.

Бесконечные истории, в которые он встревал на улицах, приходя на помощь женщине против мужчины, слабому против сильного, втягиваясь в семейные драмы и судебные свидетельства, – всё это его друзья относили на счёт максимализма. Они ошибались. Но сам искал этот допинг, подпитывая темп. Если ничего не было, он брался за механическую работу, занимавшую руки и освобождавшую мозг.

Так вот, набивая обручи на рассохшуюся бочку во дворе тёти Анечки, он стал думать, что же это за новое качество, которое он заполучил? Новое качество… Новое качество, – он повторял эти слова в такт ударам по обручу, насаживая железо на дерево всё плотнее и плотнее. – Оно в том, что второе преступление подтверждает, почти доказывает существование первого. Вот такая формула. Казалось бы – прекрасно. Ну и что? Что это даёт? Как воспользоваться этой формулой? Что это в самом общем плане, в структуре? Это, конечно, преимущество, которым нельзя воспользоваться, поскольку оно в эндшпиле бьёт по рукам не только противника, но и того, кто её получил. На кой же нам чёрт такое преимущество? Что же мы делаем, уважаемый Капабланка, с таким преимуществом? Мы отказываемся от него. То есть не просто выпускаем из рук, а жертвуем им. Мы приносим его в жертву главному – победе. А в чём наша победа на сей раз? В достаточном основании для пересмотра дела своего отца. Вот оно. Поймал за хвост. Теперь потянем. Теперь – техника.

Он, как стоял над бочкой, так и выпустил молоток, потому что понял, что сейчас бросит всё, разогреет мотор и погонит безответный вазик в Тулу, чтобы там, на вокзале, перехватить Юленьку, садящуюся на вечерний поезд. Он уже всё высчитал. При высокой средней он получит ещё резерв минут в 10 – 12 – чтобы пробежать состав. Она увидит его, она обрадуется, она прижмётся к нему, она решит, что он стремился к ней… Она трагически ошибётся. Пустое. Четыре часа темпа, действия, жизни, в конце концов, взамен ожидания этой жизни.

Всё это завелось в нём с пол-оборота. Машина выкатилась из двора и, ворча огрубевшим голосом в прогоревший глушитель, поползла по черновским улицам, будто принюхиваясь к ним, в поисках кратчайшей дороги на мост.

Возле больницы на площади он впахал колеса в песок и, обняв баранку, глянул туда, где брала начало Пролетарская улица. Его глаза поймали в створ пылающие закатным солнцем окна второго этажа директорского дома. И огонь был так силён в них, что не походил на отражённый солнечный, а будто бушевал внутри жилья и рвался наружу, да стекла не пускали.

– Ну вот и началось, – сказал он себе скорее мрачно, чем злорадно, ибо это был его дом, в котором он рос под большой рукой отца, как это казалось ему теперь. Тогда, много лет назад, когда у Клиншова-младшего ещё не было никаких воспоминаний, равно как не было и никакого представления о будущем, он понимал только одно: дом был лишь частью завода, на котором работал отец, и частью города, в котором дымился завод отца.

Страницы