Одинокий стрелок по бегущей мишени. Роман. Главы VIII - X: страница 3 из 8

Опубликовано: 
20 июня 2012
Коллаж картины Маринэ Диланян Стрелок (фрагмент)

От этого «принеси» ещё сильнее затвердело что-то в груди, отодвигая страх. Даже не от приказной, безапелляционной ноты, а от заведомой уверенности Солистона, что он, Хрулёв, прибежит и принесёт.

Начинается. Теперь каждая трясогузка на пенсии будет иметь право на его время, на энергию его мозга и мышц, на порядок его дел, – на то, что называлось в этом городе одним ёмким словом – Хрулёв.

Не находя места глазам, он шаркнул взглядом по кабинету – диван, сейф, шкаф, график… Да на проекте второй очереди, занимавшем всю стену, сбился, обмяк, выпустил воздух через губу. Как шину прокололи.

Солистон ждал у калитки. Заметив Хрулёва, он ушёл в дом, оставив дверь открытой. На кухне взял конверт, высветил стёклами очков фотографию. Долго смотрел.

Два застывших навсегда человека не дрогнули под его взглядом. Только сама фотография сказала, что отпечаток сделан на днях. Не обнаружив ничего на обороте, Солистон запустил цепкие пальцы в конверт. Хрулёв дал ему туда прогуляться.

– Опущено в Чернове, – сказал Солистон, разглядывая штемпель.

– Настолько и я соображаю, – оборвал его директор. – Ещё ты скажешь: значит, Яков был не один.

Хрулёв прекрасно знал, что у Солистона где стоит. Он, не глядя, отворил шкафчик, достал бутылку домашней наливки, плеснул в чашку. Выпил. Налил ещё. Выпил. Пошёл в зал, лёг на диван, закинув руки за голову. Солистон проводил его странным взглядом. Оторопело спросил из кухни:

– Ты знаешь, кто?

Хрулёв нехорошо засмеялся с дивана:

– В детстве мной помыкали, кто хотел. Я так спешил вырасти, чтобы принадлежать себе! Я школу вспоминаю с ненавистью. И студенчество тоже. Я никогда не завидовал Клиншову – я его ненавидел. Когда он нашёл меня на высших курсах и предложил быть при нём главным инженером, я чуть не ударил его. Он так и сказал: хотите быть при мне главным? При мне! Безграмотный мужик. Выдвиженец. На что мне директор! Я знал лучше и видел дальше. Вот этот завод, вот эти часики – они уже тогда были! Воот тут! – он стукнул себя ладонью по лбу. – Клиншов мог только высиживать плановое яйцо. Яичко в месяц. Три в квартал. Двенадцать в год. Шестьдесят в пятилетку!

– Это переснято со снимка, – тихо прервал Солистон.

– Да что ты говоришь! – язвительно засмеялся Хрулёв. И вскочил с криком: – Какая разница, в лоб его мать! Нас держат за ядра! – он сжал кулак. – Какое-то ничтожество… собутыльник… синюшник… будет… вертеть моим временем… – он не находил слов, блуждая выпученными глазами по бесценным экспонатам зала. И вдруг так саданул башмаком ржавую каску на картонной подставке, что она остановилась только у порога.

Солистон каску поднял, вытряхнул из неё осыпавшуюся окалину, поискал, куда поставить, да убрал повыше, на шкаф. Сказал тихо, но твёрдо:

– Ещё что-нибудь тронешь – укажу на дверь. Я не у тебя работаю. Мы тут равны.

Хрулёв, стоящий лицом в окно, тяжело дышал. Наконец, повернулся, часто моргая.

– Шестьдесят тысяч… еженедельно… Освоение капиталовложений… Я должен давать… Десять лет я пробивал… Теперь, когда появилось большое дело… Может быть, последнее дело жизни…

«Проглотил», подумал Солистон, и спросил:

– Кем это было снято? Не помнишь?

Хрулёв ответил:

– Нас с ним часто снимали. Не знаю. Где-нибудь на демонстрации. Или когда открывали стадион, – он сгорбленно подошёл, взял снимок и вгляделся: – Не помню. Я не храню. У шофёра могло быть – Яшка в ту пору его шофёром был.

– Видишь ли, для Вертаева это слишком сложно. Представить себе, что он посвятил кого-нибудь из приятелей и даже на несчастный случай предусмотрел продолжение… Это ещё куда ни шло. Если бы кто-нибудь позвонил и стал угрожать… Было бы похоже. Но добыть снимок… переснять… И вообще иметь идею такого рода… Такую выходку почти мистического свойства… Если бы меня попросили составить ну такой психологический портрет отправителя, я бы сказал, что это пацанство чистой воды. Хоть и не без налёта. Игрушки это…

– Неплохо сидит, если с нами играет. Но кто? Кто?

– Серьёзные люди вообще не играют. Они делают выпад прямо. А это, это – он пощёлкал пальцами, – чудачество. Это какой-то романтический пацанёнок. Или выстарившийся недоучка. Городской чудак. Вот такой, как полковник Гоша…

Хрулёв резко вскинул брови:

– Да ты что, Солистон!

– Не знаю, – поднял голову тот.

– Откуда у него снимки?! И чтобы так всё связать…

– Не знаю, – так говорят, когда знают.

– Я его не терплю. Но чтобы Гоша денег захотел…

– Это исключено. Возможно другое: Вертаев ему нечто говорил. Знаешь, как это бывает. Третьего дня Гоша пьяного танкиста на себе домой волок. Я ему говорю: ты прямо как на Курской дуге. А он мне: ночи холодные. Ты видел его уши? Вопрос вот в чём: что он знает. Только вертаевский трёп? Или плюс Яшины намерения. Или голос… – Солистон замялся, – был свидетелем… несчастного случая. Дьявол, произнести не могу. Это очень странно, что он в целой реке человека нашёл.

Хрулёв сел в кресло, откинул голову, положил ладони на лоб.

– Если он случайно оказался у реки и видел… – стал размышлять он, включаясь.

– Нет, не только, – Солистон ещё раз в квадрат фотобумаги. – Вот же Клиншов. Вот же он с того света! Нет, голубчик. Из этих трёх звеньев, что я назвал, может быть выпущено только второе. А первое и третье – связаны!

Хрулёв воспалился, стал ходить.

– Если это он, разумеется, – закончил Солистон свою мысль.

– Он! Это он! – начал говорить Хрулёв, убеждая сам себя. – Отставной шизик. Исполком завалил идиотскими прожектами, один другого смешнее. В райкоме дурака валял – просил овраги не трогать. Забор вокруг дома снёс. Кошек кормит. Сидит на полковничьей пенсии и с жиру бесится. Если он, то – конец.

– Вот только не могу понять, откуда у него снимок?

– Послушай, – вдруг сообразил директор, – а у тебя этого снимка не могло быть? Ты всякий навоз собираешь.

– Своё хозяйство я знаю. Кроме того, Клиншова бы я не держал. У меня с ним свои счёты.

Хрулёв кисло улыбнулся, показывая на фото:

– Там не только он. Там всё-таки и я есть, как-никак.

– Даже ради тебя не держал бы, – махнул рукой Солистон, думая чуть дальше этой фразы.

 

Глава IX

 

С точки зрения Верочки не было особого риска в том, что она в середине дня подошла к деревянному двухэтажному зданию местного «метрополя». Погуляв некоторое время по выщербленному тротуару, не привыкшему к тонким каблучкам, отчего походка её частично утратила свободу, Верочка вошла.

Конечно, это не простое дело для девушки – не вызывая лишнего любопытства у портье – тётки Лизаветы с соседней улицы – поинтересоваться мужчиной, фамилию которого она не знает, хоть и помнит имя. Однако вообще жить интересной и динамичной жизнью никогда не было просто, что Верочка стала стремительно понимать. И она решила спросить так:

– Тёть Лизавета, Солистон послал найти одного человека, который должен ночевать у тебя. Да вот фамилию я по дороге… ну в общем, забыла. А зовут Павлом Игоревичем как будто.

Лизавета отложила вязание грубошёрстного чулка, рассчитанного на чью-то неандертальскую ногу, и для значения открыла конторскую книгу:

– Ну дык и как же я сыщу тебе постояльца без фамилии? Фамилия в жизни человека – первейшеее дело.

Но Верочка, естественно, готовая к такому повороту, не смутилась, а так небрежно заметила:

– Он ходит в кожаной куртке. И в бороде, при усах. Хотя лет ему что-нибудь за тридцать, – и, как ей показалось, даже не покраснела.

– Таких енералов нет, – ответствовала тётка Лизавета, принимаясь сызнова за чулок. – У меня два нумера по 18 коек каждый. Да один «особый» на четыре топчана. Все мимо меня ходят в умывальник. А ты брякни Солистону, чтобы пояснее сказал, – и она кивнула на телефон.

«Странно», подумала Верочка чуть ли не вслух. «Где ж ему быть, как не в гостинице!» Но спохватилась, махнула рукой, проговорив почти наплевательски:

– А, ну ладно, тёть Лизавета. Пусть его сам ищет. Если надо. Мало мне забот?

И тётка сразу согласилась:

– И то верно, по чужим делам ходить – только свои плодить.

Теперь Верочка совсем плохо представляла своё будущее и поэтому трудный разговор с Рудиком решила пока отложить. И невозможность встретиться с предметом своего смущения и, главное, жёсткость, с которой он произнёс «я всё понимаю, но позволить себе не могу», зачёркивали всякую перспективу. Правда, при некотором размышлении Верочка почти убедила себя, что быть этого не может, не бывает, нет людей такой жёсткости, это только позиция, он хотел бы так жить, но он себя не знает. А вот захлестнёт тяга к тёплому и преданному существу…

Острое желание немедленной встречи ускоряло шаг и смешивало мысль, не давая ей пробиться к счастливому концу мечтаний, который был, как ей казалось, не здесь, в городе, а там, за Окой, за лугом и лесом, где человеческая деятельность иначе вмешивалась в бытие земли. И тогда посмотрела она на щербатые заборы вокруг одинаковых домов, и на старуху, выбивающую пыль из половика, и на тупую тумбу водокачки, и ещё на что-то, о чём думать не хотелось, и ясно поняла вдруг, что дело не в том, кого она теперь искала, а в ней самой. И что он только разбудил посещавшее её каждую осень смутное желание сломать всё и уехать, всё равно куда и всё равно с кем.

С того часа, как в доме бывшего полковника побывал странный гость, Георгий Демьянович порядка своей жизни не изменил и особого любопытства к возникшему делу не объявлял. Лишь изредка он отрывал глаза от кульмана и задумчиво смотрел в окно, чуть хмуря лоб. Однако вскоре решительно возвращался к своим рукам, цепко удерживающим угольник и карандаш твёрдости Т-3, под которым торопилась родиться одному ему понятная конструкция. Даже тогда, когда на берегу Оки Жалейко опознал погибшего, полковник никак не отозвался. И только на вопрос не удержавшегося начальника ОВД: «Когда ты его обнаружил?», Георгий Демьянович сказал:

– Васильевич, как тебе не стыдно. Хочешь знать, зачем я по ночам в речку гляжу, так и спроси.

И Жалейко засмеялся, как уличённый в шалости:

– Ну ладно тебе. Я же для протокола. С Яшкой-то всё ясно: допился до Оки. Кто ж его не знал! Ежели бы кто другой, тогда бы…

Остаток ночи Георгий Демьянович тоже бессонницей не страдал. А утром встал, поломал, погорячил гирей отставное тело, бегло прибрал дом, выпил вдовый чай и весь новый день до позднего обеда корпел над ватманом, присматриваясь к нему, как к собственному отражению. Потом вдруг выпрямился, тихо положил карандаш и, набросив выцветшую полевую тужурку, покинул дом, как всегда не запирая. То и дело здороваясь с согражданами, но не увязая в разговоры с ними, он добрался до вокзала и позвонил в приёмную прокуратуры. Девушке он сказал так:

– Когда освободится Щека, передайте ему следующее, только запишите: есть основания утверждать, что Яков Вертаев погиб насильственной смертью, и случилось это позавчера вечером. Записали?

– Записала, – ответила без интереса девушка. – Кто передал?

– Вот и хорошо, – сказал Георгий Демьянович, как будто не слыхал вопроса. И трубку аккуратно повесил.

Отсюда было недалеко до базарной площади, и полковник решил: пообедаю. Привыкший ко всему в жизни и умевший обходиться малым, он большой кухни не заводил. С тех пор, как ушла жена, полковник сказал себе строго: есть только, чтобы подпитывать тело. Дух жратвой не силён. А потому ни дома готовкой себя не утруждал, ни на общепитовские харчи не ворчал. И толкотнёй и грязью рыночной столовки не смущался. Быстрее взять, быстрее съесть, быстрее уйти.

На сей раз пищеприёмный зал удивил его сразу. То есть было там, как всегда, мусорно, дымно и людно, но существовал в этом некий новый порядок, заключающийся в том, что половина столов была сдвинута в один общий и за ним сидело человек двадцать запущенного вида мужиков, молча внимавших танкисту, который был на этот раз без зимней шапки, зато со стаканом в руке. Видимо, речь говорилась давно, ибо танкист вынужден был иногда обрывать мысль и сдерживать особо нетерпеливых до налитого. В конце концов, он жёстко поставил свой стакан на стол и возмутился:

– Я о человеке говорю, а вы под столом локтями шушукаетесь. Вам бы только скорей. Может, потому Яша и ушёл, что в каждом – только суета, и не было нам до него дела. Не до него, а вообще. И до меня, допустим. А так бывает погано на душе, что заплакал бы. Да слёз нету. После контузии слёзы пропали и потому, может быть, мне особенно тяжело. Ни слезы. Вот лук режу – и хоть бы что. Я, между прочим, Яшин поступок не одобряю. Это не выход. Это, знаете, слишком легко – взял да с эскарпа в реку. Я лично этой жизнью прожить собираюсь до последней капли в баках. И может быть, даже завяжу. На время. Я посмотрю. Яша тоже собирался. Вот не успел. Мужик, между прочим, так, не в этом дело. Когда занимал – отдавал. Но! – танкист поднял палец, – нехорошую дорогу показал. Это не по-людски. Пусть Яша меня простит, а жить надо. Малодушно уходить. Я не уйду. Вот теперь пейте. Я не стану, – и он отодвинул ногой табурет и, подёргиваясь суровым лицом, проложил себе дорогу на выход. Да у самых дверей заметил Георгия Демьяновича, нависшего над тарелкой, а потому курс изменил.

– Я тебе здравия желаю, товарищ полковник, – танкист сел сбоку.

Георгий Демьянович спокойно встретил инвалида:

– Я в порядке, Степан Степаныч, – и равномерные галсы ложки не остановил.

– Знаешь, Георгий, за что мы все тебя не любим? – танкист надел шапку.

– А не любите? – будто удивился полковник.

Страницы