Одинокий стрелок по бегущей мишени. Роман. Главы VIII - X: страница 2 из 8

Опубликовано: 
20 июня 2012
Коллаж картины Маринэ Диланян Стрелок (фрагмент)

Дом бывшего полковника, как и предполагал Клиншов, был без двора, ибо Георгий Демьянович забор сердечно снёс. А потому улица освоила бывшую дворовую площадь, затоптав кусты и проложив свои тропы. Потеряв защищённый когда-то фланг и тыл, дом сидел обтоптанным островком с крыльцом и окнами, доступными всякому.

Клиншов усмотрел в открытом окне коротко стриженную крупную голову в очках, нацеленных на самодельный кульман. Усмотрел и улыбнулся невольно, сразу схватив в этом человеке главное – чистую детскую увлечённость. И тогда решил, что с ним он точно договорится.

– Здравствуйте, Георгий Демьянович! – весело крикнул он в окно и без паузы добавил: – Я всё про вас знаю.

Полковник глянул над очками, не отрывая твёрдых рук от чертежа.

– Всего и господь не знает, – ответил он. – Войдите для разговора.

Клиншов толкнул отзывчивую дверь и прошёл коридором и кухней в зал, подивившись порядку и немногословию вещей одинокого жильца.

– Привязывайтесь, – полковник показал на низкий прочный табурет. – Я сейчас закончу.

И пока он двигал сочленениями линеек на кульмане, Клиншов пробежал взглядом по корешкам книг и высокому самодельному бюро с пишмашинкой для работы стоя, и старому ламповому приёмнику, и странному этому чертёжному устройству посреди горницы под экраном лампы, – и коренастый голубоглазый полковник с крепкими шарами мышц на обнажённых по самые плечи руках ему совсем понравился. И он сказал:

– Я вот долго думал, зачем вы, Георгий Демьянович, задарма раздавали тулякам мёд.

Полковник настороженно развернулся, теряя нить работы, недружелюбно глянул в смеющееся лицо гостя.

– Ну и что же вы сразу придумали? – спросил он, сверкнув очками.

– Этот опыт уже ставился. Неужели вы всерьёз думали, что даром брать не рискнут?

И тогда полковник обнажил прекрасно ровные металлические зубы и засмеялся в бархатный голос:

– Зато наговорился я в тот день на всю жизнь. Очень трудно убедить людей в том, что ты не ищешь выгоды. Не допускают.

– А вы сами?

– Я-то что. Я человек доверчивый.

– Тогда я точно по адресу. Я так понял, что вы и не спросите, кто я?

– Зачем зря слова тратить! Само выяснится. Курите, – разрешил полковник, заметив, что гость крутит в руках пачку сигарет.

Ну тогда Клиншов решил время не тянуть.

– У меня к вам всего два вопроса, – сказал он. – Один – специальный, потому что вы занимались гидрографией Оки в этом районе: если я вам покажу точку, с которой человек упал в воду, и точное время падения, вы сможете указать место, где его сейчас искать?

– А второй? – нахмурился Георгий Демьянович.

Клиншов опустил глаза, помолчал, потом решился:

– Если я вам не смогу объяснить, почему я не имею права участвовать в этом деле, вы возьмётесь сообщить властям о странной находке?

Теперь помолчал Георгий Демьянович. Ушёл на кухню. Вышел с полувыкипевшим чайником и чашками. Завалил ногой кульман, превратив его в стол. На краю налил в чашки. Всё время думал, изредка побрасывая взгляды в сторону гостя. Выпрямился.

– Да и да, – сказал он спокойно.

Клиншов вскочил:

– Неужели сказанного достаточно, чтобы доверять мне?

– Естественно, – так же спокойно ответил полковник, – всего я не понял. Только в самом общем плане. Случилось нечто. Вы знаете об этом. Вы хотите открыть сокрытое. Дать делу официальный ход. Уже этого сразу достаточно, чтобы вам помочь. Почему не хотите сами – ну тут, знаете ли, тоже есть варианты. Не скажу, что все благополучные. Однако, если вы пришли ко мне по своей воле, почему я должен хватать вас за рукав и тащить в угро? Вы во мне не ошиблись. Надеюсь, я в вас тоже не ошибусь.

Георгий Демьянович полез за печку, достал свёртки, раскрутил и быстро выбрал нужный лист. Разложил на кульмане, прижал края чашками.

– Начиная откуда?

– От железнодорожного моста, – Клиншов сам нашёл мост на схеме. – Вот тут примерно, – он ткнул пальцем, – старые блиндажи.

– Я бы сказал, доты. Это здесь, – поправил полковник.

– Как раз против нижнего по течению.

– Тогда и думать нечего, – Георгий Демьянович снял очки.

– Как! А время?

– Раз не всплыл, значит, совсем недавно. Он здесь, – Георгий Демьянович плавно повёл идеально отточенный карандаш по излучине и завихрил его несколькими дециметрами ниже по току. – Тут я сам промерял каждый метр и бумажных корабликов запустил – с двухпроцентным запасом. Когда-то здесь был гужевой мост, остатки береговой насыпи резко понижают глубину. Здесь мёртвое течение. Своего рода карман. Если его здесь нет, то либо он не падал против дотов, либо это было на прошлой неделе.

– Вчера вечером, – открылся Клиншов.

Полковник покачал головой:

– Только скажите, если знаете: это житель нашего города? – спросил он печально.

– Да, – сказал Клиншов. – Не исключено, что вы могли знать или видеть его.

Георгий Демьянович вздохнул и задумался. Потом поднял голову и сказал:

– Только я сам должен буду найти его, чтобы иметь повод сообщить в милицию. Вы понимаете это?

Клиншов обдумал сказанное.

– Разве нельзя никак объяснить иначе ваше, допустим, предположение?

– Будет наивно. Меня все знают в этом городе.

– Очень сложная операция? – спросил Клиншов, почти не владея собой от любви и благодарности к Георгию Демьяновичу.

– Нет, – ответил полковник спокойно и уверено. – Нет. Ночью – нет. Я сделаю это сегодня.

– Мне стыдно, – сказал вдруг Клиншов. – Стыдно, что я не могу вам сейчас сказать всё.

– Ну что вы! – махнул рукой полковник. – Вы сказали достаточно. Я ведь давно живу, – и он улыбнулся. И так это просто было сказано, что Клиншов только головой покрутил и вышел.

Ближе к ночи полковник снял со своего мотоцикла фару и шестивольтовый аккумулятор, отрезал от мотка метров десять двужильного провода, всё это, не мешкая, состыковал и принялся герметизировать растопленным воском, тихо и грустно напевая свою любимую «Ходют кони над рекою». Опустил в ведро с водой – горит, ярко высвечивая дно. Поднял, обтёр тряпицей, уложил в хозяйственную сумку и вытащил спустя два часа уже в лодке, дрейфующей по кривой Оки вблизи берега.

Патрон пошёл вниз, в черноту реки, и вдруг вспыхнул там неожиданно сильно. Неровный круг света пошёл по дну, как крик, тревожа чужой мир. Георгий Демьянович налёг грудью на полку кормы и стал всматриваться в шевеление подводных трав, изредка разрезаемых блёстками спугнутых пескарей и плотвы. Глаза его, много раз видевшие смерть, были скорее печальны, нежели тревожны. Как ожидают увидеть то, что знают, но не хотят. И он прекрасно понимал, что если не на этом дрейфе, то на третьем заходе где-нибудь на периферии светового пятна он увидит сидящее колышущееся тело с водорослями волос и поддутыми, как резиновые перчатки, кистями рук. Но когда почти сразу растопыренные чурки пальцев возникли в полуметре от его лица и, зацепив патрон, натянули поводок, Георгий Демьянович вздрогнул и похолодел. И рефлекторно выдернул фонарь, как большую яркую рыбу, заплясавшую в лодке.

Затем он вздохнул, успокоился немного, снова опустил в воду свой прожектор и долго присматривался к утопленнику, пытаясь узнать: кто. Но лицо его было опущено и уже раздуто и не походило ни на кого, кто был знаком полковнику в этом городе. Тогда он схватил вёсла и, не погружая их глубоко, погрёб в полной темноте к берегу, легко вошёл в него утюжком лодки и поставил здесь надёжную вешку. Поставил и стал глядеть наверх, где на тёмном грунте неба ещё темнее прописывались бескрестные купола бывшего собора.

Показалось вдруг ему, что он не один на этом берегу в поздний час. Георгий Демьянович улыбнулся такой неожиданной мысли, взял фару и направил её на обрыв, ощупывая лучом окрестность. Нет, ничего живого не было на полотне, нарисованном чёрным маслом наступившей ночи.

По дороге домой Георгий Демьянович зашёл к начальнику милиции подполковнику Жалейко и, разбудив его настойчивым звонком, сказал в сенцах:

– Микола Васильевич, ты меня знаешь. Подозревать меня в чём-нибудь глупо. Поэтому лишних вопросов не задавай. Всё, что я считаю нужным сообщить, говорю сразу: в Оке, прямо под собором, в пяти метрах от берега, есть человек. Мужчина. Немолодой. Неглубоко – можно рукой за руку достать.

Подполковник закряхтел и жену выпроводил из коридора, но был спокоен. Только спросил:

– Покажешь сам?

– Когда?

– Естественно сейчас. До утра ждать – уплывёт ещё.

– До утра не уплывёт. Я обещаю. Если кто-нибудь не подвинет.

– Я об этом и пекусь. Чем чёрт не шутит, – Жалейко повёл в комнату, там накрутил телефон и отдал чёткие распоряжения.

Через полчаса подъехал к обрыву милицейский «бобик», врубил дверной прожектор, пошарил по реке, остановившись на нужном месте. Шурша галькой и переругиваясь, спустились вниз люди, долго возились с чьей-то лодкой, раскачивая штык. Потащили к воде.

Сверху, из полуразрушенного нефа собора было хорошо видно, как копошатся они на блицующей под прожектором реке.

Идя по ночному Чернову домой, Клиншов думал о том, что слишком много сказал он про себя Георгию Демьяновичу. Естественно, теперь полковник может вычислить, что странного гостя навёл на него Миша Бигуди. Не то чтобы это тревожило Клиншова. Расположение к топографу было так сильно, что ни о какой опасности с его стороны и не думалось. Но всё-таки. Что за флирт с собой! Что за неумение сдержать в себе слово, фразу, эффект! Зачем понадобилось открывать связь с областной газетой? Или понесло в доме Хрулёва насчёт обоев и люстры. Чтобы потом выкручиваться? Что это? И самое главное: какого чёрта нужно было опускать в почтовый ящик конверт с фотографией? Конечно, взовьются оба, когда получат. Но разве непонятно, что это их только насторожит? И если они быстро вычислят, кто послал? До того, как Юля привезёт материал…

Но было поздно сожалеть о блестящем дурном ходе: конверт уже шёл к адресату надёжными каналами почты.

Про Вертаева Хрулёв узнал от шофёра по дороге в пригородный совхоз, где нужно было подтолкнуть заготовки. Стараясь быть сильно удивлённым и любопытным, директор всё же сильно поерзал от мысли, что Яшка наплевал на уверения Солистона и всплыл намного раньше и значительно ближе. Скупыми словами похвалил Хрулёв дотошность и удачливость Георгия Демьяновича, которого он и так недолюбливал за непонятность его жизни. Ещё волновало директора, что думают по поводу утопшего в ОВД. И он сказал шофёру строго, как человек пожилой:

– Весёлого мало. Его и похоронить некому. Давай-ка завернём на завод. Обсудим, что делать. Всё же наш бывший завгар…

И появившись в коридоре, он прошёл сквозь предбанник тараном, исчез в кабинете. Позвонил прокурору Щеке. Быстро сообразив, что у прокурора вполне плёвая точка зрения на жизнь и смерть городского алкоголика, он спросил:

– А что, куда вы деваете тех, у кого никого нет?

На что Щека ответил, что туда же, в землю и деваем, только без музыки и цветов. И тогда Хрулёв решил, что предлагать помощь завода незачем.

– А то, – сказал он, – я думал от завода похоронить как бывшего нашего. Да уж больно грязен он был и грязен поди теперь. Так что хорони сам.

– Есть кому и без меня, – дружелюбно отвечал Щека.

Хрулёв был рад повороту в разговоре и хотел было ещё подержать тёплую трубку на ухе, да начали ломиться заводские с делами. А тут ещё секретарь, не ожидавшая директора в такое время, а потому спешно разрезавшая и сколовшая для удобства чтения почту, влетела ветром, положила всю пачку на край стола и улетучилась с некоторым чувством вины.

Хрулёв вынужден был с Щекой разъединится и, довольный собой, стал слушать, кто с чем пришёл, одновременно разбирая почту. И первый говорил начальник подготовительного цеха. И было такое впечатление, что он начал говорить ещё там, за дверью, а тут только продолжает и ещё долго будет говорить, когда выйдет. И директор уже было схватил связь между словами «центрифуга» и «санэпидстанция», да тут ему будто уши заложило – его взгляд прижал стопку бумаг, поверх которых чернел глянцованный прямоугольник девять на двенадцать, притороченный скрепкой к своему конверту. Оттуда, из-под глянца, смотрели на него два человека, прочно стоящие на широко расставленных ногах и обнимающие друг друга за плечи.

Сперва Хрулёв себя не узнал. Потом поднял глаза на подчинённых, сдвигая всю пачку почты в ящик стола. Сказал нервно:

– Все после пятнадцати. Нет меня. Я в совхозе. Есть главный инженер. Есть заместитель. Есть прорва служб. Меня нет до пятнадцати.

И от этого остекленевшего взгляда директора, а может, от упавшего голоса, верноподданные попятились вон из кабинета, почувствовав: что-то случилось.

Случилось.

Оставшись один, Хрулёв сидел неподвижно минуты три. Потом вскинулся, рванул ящик стола, выхватил фотографию, пробежал глазами написанный чертёжными буквами адрес, залез пальцами в конверт. Не было в конверте больше ничего. И вот именно эта зловещая пустота почтового пакетика с видом озера Рица лишила Хрулёва твёрдости. Он схватил трубку и, не попадая в дырки цифр, набрал с третьего раза номер.

– Принеси посмотреть, – сказала голосом Солистона трубка через некоторое время.

Страницы