Одинокий стрелок по бегущей мишени. Роман. Главы VIII - X

Печать и PDF
Опубликовано: 
20 июня 2012
Коллаж картины Маринэ Диланян Стрелок (фрагмент)

Глава VIII

 

Уже давно лежал Клиншов на тётианечкином диванчике с открытыми глазами. Ранние часы – самые прозрачные и свежие для решений – он проспал, а второе пробуждение организма, рефлекторно совпадающее с полднем, когда на студии обычно пью кофе, курят, собачатся и решают по углам судьбы телевизионного кинематографа, – это время ещё не наступило. В распущенном мозгу блуждали несуществующие люди и незначительные фразы, безвольно останавливающиеся и так же немощно отбывающие во мрак периферии сознания. И никакую мысль не удавалось удержать в фокусе выпуклого лба, чтобы понять, зачем нужна она сейчас.

Хотя странно это – думал он. – Так всё оголилось и окислилось, что самое время соединять провода, а в ушах будто вода стоит. Заложило. Такое впечатление, что я сплю, а вокруг уже все давно собрались и смотрят на меня и ждут, когда проснусь.

Комнатка тёти Анечки была низкая, и от долгого неустановленного взгляда в близкий потолок расстояние потеряло соизмеримость. И теперь уже казалось, что это не потолок вовсе, а свод кельи, к которому по стенам поднимаются фрески, теряясь в вышине. Лики были, однако, все знакомые. Местные были, так сказать, святые.

И говорят, наклоняясь к нему, никто, все:

– Что же это он спит! Уж не случилось ли чего? И как-то странно ровно дышит…

И голосом Хрулёва:

– Ну, братцы, это уже никуда не годится. Пора. Он ведь и не спит, а вид производит. Сказал бы что.

– Формулирую. Я скажу, скажу.

И голосом Солистона:

– Неприятность будет, естественно, вызывающая. Ну а дальше-то что? Не за тем же вы затеяли охоту, чтобы побаловать себя стыдом двух пожилых и в общем-то заслуженных людей. Ну дадим вам радость, погрызём себя, да ведь переживём.

– Как знать, как знать. Может, эта минута паники в ваших зрачках и греет меня более всего. Хотя, конечно, хорошо бы… засадить вас на несколько лет обязательных размышлений…

И голосом Солистона опять:

– Вот именно. Мы вам не на минуту, мы вам совсем нужны. В том-то и смысл, что мечтается вам отделить нас от сограждан невысоким барьером зала судебного заседания. Да ещё публично, среди тех, кто знал вашего батюшку. Такие ещё в городе Чернов есть.

– Не скрою, были намерения. Я даже в местном суде побывал. Небогатый интерьерчик, но та самая скамеечка на двоих есть.

И голосом Хрулёва:

– Теперь уже на троих, как я мыслю. Себя-то вы почему не считаете?

И голосом Солистона:

– Вы сами рассудите. Нельзя же в конце концов безнаказанно настраивать человека, хотя и конченного и обществу бесполезного, даже вредного, может быть, на низменные действия, повлёкшие за собой столь трагический оборот, да ещё на ваших глазах, когда, может быть, надо было оказать несчастному посильную помощь, а не выжидать своего интереса.

– Отчего же на глазах? В сущности, я ничего и не видел.

И голосом Солистона:

– Не видел – тогда и двинуть дело невозможно. Только с этого бока и можно взять, что, мол, такой-то и такой-то совершили… ну сами знаете что. Не будем называть, неприятно. Почему бы и вам не примерить на себя эту фуфаечку? Раз уж вы решились на благородные меры и восстановление чести вашего родителя. Разве это не возвысило бы вас в ваших глазах ив глазах тех, кто вас любит? Я даже думаю, что на склоне жизни вы имели бы большое удовлетворение от воспоминаний об этом эпизоде, поскольку я не верю, чтобы интеллигентный человек, без особых трудов разрушивший личную жизнь и общественное благополучие нескольких семейств и выбивший почву из-под ног двух престарелых мужчин, пусть даже и мерзавцев в чём-то, чтобы этот человек не испытывал временами некоторую стыдливость от успеха. Я не верю, поскольку злорадствовать – удел людей грубых. Другое дело, когда человек сам пострадал в своём намерении наказать зло…

– Может быть. Но всё же я уж как-нибудь сам договорюсь с собой на склоне жизни. Не знаю, как вам это объяснить, но мне что-то не хочется вдруг таким резким образом прерывать свои дела пусть даже на небольшой срок. И потом у меня такое представление о местах изоляции, что там сильно ограничивают возможности естественной выпасной жизни, к которой я давно привязался. И как раз это меня смущает более всего. Конечно, неготовность такого рода не делает меня лучше. Но я и не рисовался никогда. И уже давно поймал себя на мысли, что я не в системе. И даже вообще предполагаю, что не существует людей, живущих в систематической зависимости от нравственного императива, однажды в них поселившегося. Вопрос только в том, велика ли амплитуда, а колебания свойственны всем. Будем реальными людьми, пожалуйста.

И ангельским голосом Серафимы Николаевны:

– Неужели договорились?! У нас ещё столько неоткрытого друг другу! И потом мы бы так славно посидели! И отпраздновали бы ваш отъезд…

– Ну зачем же! Правда, я показался вам уж совсем дураком, попавшимся на встречном ходе?

И трепетным голосом Верочки:

– Боже мой, я этого не переживу. Зачем вам понадобилось обещать мне своим взглядом нечто? Ведь вы меня уведёте – вы понимаете это?

– Сам я не сделаю ни шага.

– Ну а если даже так. Если провинциальная девушка не справится со своей фантазией и удовлетворит своё любопытство, неужели вы воспользуетесь ею только потому, что ненавидите её отца? Вы не жалеете меня – вы понимаете это? И вообще это была бы какая-то странная связь с вашей стороны: соединиться, ненавидя. Интересно, что скажут мужчины, я лично не представляю.

– Ну хорошо, я не позволю себе ничего лишнего в отношении вас, хотя ваш муж и всё благополучие вашей дружной семьи в бывшем моём доме производит на меня раздражительное впечатление. Скорее всего, и маменька ваша ни при чём, хотя невероятно, чтобы она ничего не знала. В конце концов, даже если она, близко знавшая моего отца, я повторяю, близко знавшая, была уверена в том, что он совершил некоторые незаконные операции, что и должно быть подкреплено свидетельством её мужа, если она всё это понимала, разве она не обязана была подумать о своей позиции в этом деле? Неужели вся жизнь её была таким залогом честности и принципиальности, что негодование в отношении действий Клиншова-старшего стало естественным продолжением этой её жизни и не позволило ей остановить своего супруга?

И голосом Верочки:

– А что вы имеете в виду, говоря, что мама близко знала?..

– Я так думаю. Отдалённые детали отношений моих родителей и некоторые фразы, которыми обменивались при моих ушах мой отец и ваша мать, позволяют мне догадываться теперь…

Стоп, стоп. А почему это ваш папаша не приступает ко мне с расспросами по небезразличной для него части? Погодите-ка. Этакое вдруг незамечайство.

А-а, тогда другое дело. Тогда тут есть нечто из области сведения личных счётов, уважаемый Хрулёв! А-а, тогда вы, Серафима Николаевна, очень даже при чём. Значит, давайте разберёмся…

И голосом Солистона:

– Ну хорошо, хорошо, как бы там ни было, всё равно это только шум. Вызывающе неприятный, конечно. Но без официальных последствий. Свидетельствовать убийство вы не станете – этот выстрел – с сильной отдачей в ваше плечо. С какого же боку вы можете нас официально дискредитировать? Теперь уже и Вертаева нет, чтобы его устами нас погрызть в присутственном месте. Он, возможно, когда-нибудь всплывёт при впадении Оки в Волгу. Да ведь как свяжешь обнаруженного там пьяницу с двумя пожилыми и положительными жителями Чернова?

– Граждане, граждане! Да погодите же вы, чёрт возьми. А если он всплывёт здесь? И не когда-нибудь, а днями? Да и в этом ли вообще дело? А не в том ли, что всплыву я? Точнее некто новый, знающий то, что знал Вертаев, плюс то, чего он, к сожалению, знать уже не мог, поскольку он с вашей помощью… ну действительно неприятно об этом говорить. И такое суммарное знание – разве это не новое качество в нашей с вами игре? Мы ещё посмотрим!

– Мы ещё посмотрим! – закричал вдруг Клиншов, перепугав на кухне тётю Анечку. Так что, когда он вышел к ней, она смотрела на него с сильным напряжением.

– Это я сам с собой, тётя Анечка. Думал, думал, и вдруг сказал, – он улыбнулся ей, успокаиваясь. И пошёл на двор – умываться, потому что уже точно знал, куда он сейчас повернёт башмаки.

Жил-был полковник да ушёл в отставку. Простился со своей типографией. Купил дом, завёл пчёл. Стал на тульском рынке торговать мёдом по государственной цене. Гоша к реперу привязался, – сказал он про себя на своём языке. Думали, почудит – перестанет. А ему понравилось.

Однажды пришёл на базар в форме – ордена и медали во всю грудь. Только поверх – белый фартучек за нарукавники, как положено. Соседи по прилавку, знавшие его давно, глаза отвели. Базарный человек, который с торговцев мелочь за место берёт, билетик полковнику отрывать отказался. Позвал заведующего павильоном, или павлина, по-базарному.

– Ты, вроде, раньше не пивал, – сказал павлин.

– А я и сейчас трезв, – ответил Гоша, изготавливая товар к расходу. – Я на службу пьяный не хожу.

– Послушай, ну чего ты вырядился?

– Сегодня праздник. Сразу имею право.

– Какой сегодня праздник?

– Мой, личный.

– Гоша, в самом деле. Люди смотрят. Полковник – мёдом торгует. Неудобно.

– А куда же мне его девать, раз пчёлы носят?

– Надо было пчёл не заводить.

– Я бы не заводил, да в государстве мёда мало.

– Тогда ты ещё гречиху порасти – у нас с гречкой тоже не густо. И поросят разведи.

– Мысль неплохая, и дело не позорное, – ответил спокойно Гоша и начал сворачивать бумажки, чтобы народ мог подцепить медок и попробовать. – Мёд у меня хороший.

– Я тебе талона не дам. Я звоню в военкомат.

И позвонил. Пришёл майор Куницын. Стал напротив и ну сверлить глазами. А Гоше странно:

– Вы, Куницын, мёду хотите? – спрашивает, а сам ловко подцепляет бумажкой-скруточкой из банки и наворачивает тягучий янтарь, чтоб он не капнул. И предлагает серьёзно.

– Вы, Георгий Демьянович, – говорит Куницын тихо и зло, – зачем шута ломаете? Зачем форму надели?

Гоша мёд с бумажки сам облизал и отвечает:

– Уволен я по приказу сто. С правом ношения. И между прочим, когда помру, сразу извольте не забыть взвод солдат со знаменем, как положено.

– Ну это само собой, – говорит Куницын не без удовольствия. – Но надо знать, где форму трепать и звенеть иконостасом. Приказываю снять.

– Все приказы я выполнил и давно, – отшиб Гоша.

– Это демонстрация? – спросил Куницын, выставляя вперёд правую ногу в чистом сапоге.

– Не знаю, что вы имеете в виду, а ничего дурного я людям не показываю, – сказал мятежный полковник и тем выиграл бой. И весь мёд в этот день отдал тулякам даром, чем вконец разозлил товарищей по промыслу.

Больше он на базаре не появлялся. А раздарил все двенадцать ульев трём школам, продал дом и съехал. А через год в тульскую областную газету пришла от него кратенькая записка – из районного Чернова. Бывший полковник упрекал газету в невнимании к райгородку и предлагал свои руки в помощь, цитируя известную статью Ленина о рабселькорах.

Газета отписала ему бумагу поощрительного свойства из трёх строк, что Георгия Демьяновича сильно разволновало. С того праздничного дня стал он слать в Тулу живые и рассудительные заметки по всякому поводу, приглашая думающего читателя поговорить о жгучих нуждах районного центра. Очень волновала его проблема водопровода и обилие заборов в городе. А также то, что Ока не приносит народному хозяйству района никакой пользы, тогда как стоит построить новый высокий мост и углубить фарватер, и верхнее течение реки даст огромную даровую выгоду. Цифры, показывающие затраты на работы и пропускную способность Оки, господствующие потоки и глубины в виде гидрографической карты, тоннокилометраж грузоперевозок по дорогам района, процент отдачи по годам до двухтысячного, нагрузки в расчёте на одну опору – были крайне убедительными, но проверить их было нельзя. Кроме того, в каждом письме Георгий Демьянович терпеливо излагал свою основную идею, без которой просил ничего не печатать. Он писал: страна – это не Москва и не Тула. Это малые города, коих десятки тысяч и в коих проживает большинство населения. И крепость и живость этого среднего жилого звена есть самобытная перспектива страны. Вообще, – писал он, – любое дело оценивается не по крайностям, а по среднему уровню. И этот средний уровень у нас низок, его надо оптимизировать капиталовложениями.

Из-за всего этого газета не спешила отпечатывать заметки, предлагая Григорию Демьяновичу глубже интересоваться конкретной жизнью района и лучшими людьми Чернова. Георгий Демьянович купил машинку и научился фотографировать. И когда он посылал портретик в газету, рассказывая коротенько о трудовых подвигах земляка, непременно вставлял, что душа страны – это малый город, и что тут, в среднем этом административном центре, творожится великая человеческая жизнь, и что ей надо способствовать. И однажды, наконец, дрогнуло что-то в природе, и напечатала газета портретик врача Шима, неутомимо просвещающего население в области человеческого здоровья. И была там подтекстовочка. И даже было сказано в конце то, что не уставал повторять Георгий Демьянович в каждом письме: «И в малом городе кипит большая жизнь».

Переписку газеты с рабкором вёл Миша Бигуди.

Страницы