Одинокий стрелок по бегущей мишени. Роман. Главы IV - VII: страница 3 из 5

Опубликовано: 
23 мая 2012

– Проницательность поразительная… – возмутился Солистон. Он хотел ещё что-то добавить, но тут его оборвал Рудик:

– Ребята, он тут жил!

Упал на стол бокал Верочки.

– Дверь достроили, – выговорила она, поднимая хрустальную ножку бокала. – И стены были…

– Салатовые, – закончил за неё гость, чувствуя, что увязает в болоте, которое сам развёл. Пора было вылезать.

Вскочил Солистон.

– Я говорил, что это бывает! Вот Верочка – мой союзник. А вы, презренные реалисты… Но чтобы так точно! Вы гипнозом не балуетесь?

– Нет, – сказал Клиншов резко, откусывая что-то и глядя в стол, – времени не хватает. Там, где угловой столик, есть две вмятины в паркете. От роликов инструмента. Кроме того, там паркет новее.

Все стали глядеть в угол.

– А-ха-ха-ха, – завершил Хрулёв. – Ну да! А на косяке окна – салатовая клеевая. Вон из-под обоев выглядывает. Купил. У-ха-ха!

И Солистон, сообразив всё, стал подхрюкивать директору свои скрипучим басом с кашлем. И только Верочка ликовала молча.

– Постойте, – закричал Рудольф, – погодите! Ну а люстра с крестом? А люстра-то?

Все воткнулись в потолок – над столом висел чешский плафон голубого стекла.

– Да, а это голубчик? Нет, уж вы мне дайте информацию, а то мы рехнёмся от вашей проницательности, – потребовал Хрулёв.

– Я думаю, – предположил Солистон, – это по вдохновению. Уж если пошло, так пошло во всём. Как на бегах. Ставь на любую лошадь – придёт.

– Какая лошадь! – Хрулёв перестал смеяться. – Именно крестом. Вот так и так, – он показал.

Клиншов махнул рукой.

– Четыре лампы, направленные в потолок, вытемнили над собой побелку. Вы перебеливали, но след остался.

– Где? Я не вижу, – Рудик упорствовал, задрав нос в потолок.

– Ну, вы не видите, а я вижу, – безапелляционно заявил Клиншов, прекрасно понимая, что теперь спорить с ним никто не будет. – Можно тост? Я хотел бы выпить за этот дом.

– За что? За что? – возникла в дверях Серафима Николаевна с подносом.

– За этот дом, – повторил Клиншов, – который знает про нас всё.

И все шумно поддержали гостя.

Опять зазвонил телефон. Верочка пошла в кабинет и вернулась, глядя на отца:

– Тебя. Но уж как-то слишком требовательно.

Директор со значением двинулся в кабинет. А Рудольф тем временем перебрался на место хозяина и стал допытываться насчёт двери, которой не было, а теперь есть. Гость уже почти удовлетворил его интерес, когда высунулся изменившийся в лице директор и мрачно позвал:

– Солистон! – И пока тот шёл в кабинет, не сводил с него глаз.

– Вера сказала, ты песни собираешь по деревням, – занял паузу Рудик. – А потом что?

– Не знаю, – рассеянно отвечал Клиншов, размышляя о том, что происходит за стеклянными дверями. Что-то существенное чудилось ему в этом неурочном звонке. Что-то непредназначенное для посторонних ушей. Если звонок служебный, то зачем понадобился отставной Солистон? Почему трубка лежит на столе, а они, плотно прикрыв за собой дверь, мрачно смотрят в пол и говорят тихо.

– Нет, ну а для чего? – допекал Верочкин муж.

– Посмотрим. Изучим. По песням узнаем, чем жил народ.

– Да мы и так знаем, чем он жил.

– Рудик, – затормозила мужа Верочка.

– Ну вот хоть одну штучку можешь? Ну хоть примерно?

– Дай человеку поесть.

Пытливенький он у тебя, однако, – чертыхнулся Клиншов и развёл руками:

– Это же петь надо. Они красиво поются. Я без слуха. Вот, например, – и Клиншов сам для себя провёл указательным пальцем замысловатую дорожку русской подголоски:

Ходила девица до по го-рен-ке-е-е чужой.

Голуба-голуба полив-а-ет цве-тик а-а-а-лый.

Барин хо-о-дит сле-дом с батожком.

Ходит петушком.

Барин – немец бы-ы-ва-а-лый.

– Это всё? – удивился Рудик.

– Боже, как ты практичен! – искренне огорчилась тёща.

– Нет, ну что вы, мама, допустим, узнали из этого? Девка поливает цветы, а барин – за ней с палкой наперевес.

– Барин-немец, в Одоеве, – уточнил Клиншов, поглядывая на стеклянную дверь.

– Да хоть японец! Что от этого? Жизнь подешевеет?

– Рудольф! – взмолилась Верочка.

– Почему, Вера Иннокентьевна, – успокоил её гость. – Это тоже точка зрения. И где-то даже имеющая смысл…

– Ещё бы! – оживился Рудольф.

– … В конце концов, средства на экспедицию отпущены? Отпущены. Командировочные. Суточные. На технику – я же на магнитофон пишу.

– Небось ещё на западный.

– Да и наш денег стоит. А штат института? А потом – публикация? Бумага, которой не хватает. Типографии, которые перегружены. На какие деньги? Откуда? Из кармана налогоплательщика.

– Вот именно! – Рудик налил водки в стопку.

– А зачем, спрашивается? Да купи ты на эти деньги каждому по четвертинке – он сам такое споёт! – Клиншов в упор глянул на Рудика.

Рудик, поднявший было водку, крякнул, поставил её на место и мотнул головой:

– Ну ты смотри, куда выкрутил. Прямо выпить неудобно.

– А ты уж и не пей, – засмеялась Серафима Николаевна.

И только Верочка чуть погрустнела, обидевшись за мужа.

Скрипнула кабинетная дверь, всклокоченный Хрулёв извинился за срочный вызов в подсобное хозяйство, пригласил гостя на воскресную охоту и загрохотал по лестнице. Откланялся и Солистон, уговорившись с гостем увидеться утром. Спустя пять минут поднялся и гость, сославшись на разговор с Тулой.

Бегущего было не видно на тёмных улицах города, и только когда он пересекал воронки света от редких фонарей, матовый блеск куртки на плечах вспыхивал и тут же угасал вот тьме. На обрыве у реки бегущий задержал дыхание, вслушиваясь в черноту берега, и через минуту снова устремился вперёд, влетая в желтоватые круги света и вылетая из них. И когда его лёгкий шаг заставлял оглянуться одиноких прохожих, те быстро переходили на другую сторону и провожали бегущего тревожными взглядами.

Миновав железнодорожные пути, он взял подъём узкой улочки и махом перебросил своё тело через забор. Тут, в сильном запахе смородинового листа, он снова застыл, обостряя слух, потом дыхание прорвалось. Он дал волю лёгким. Окна веранды, куда был направлен его взгляд, не светились. Тогда он уже шагом выбрался из сада, вышел к станции и, остановив первого встречного, спросил, где в это время ещё пьют в городе.

– Ну разве что в «Витязе», – объяснил человек, понимающе глядя на жаждущего. – Да и то, ежели есть.

Ресторан «Витязь» занимал первый этаж трёхэтажного углового дома, в котором Клиншов уже бывал: над рестораном размещалась почта. Обойдя дом по периметру, он разглядел сквозь жирные стёкла немногочисленных гуляющих и среди них – Вертаева – был тот примерно пьян, как и те, кто сидел с ним за столом.

Подняв с завалинки дремлющего мужичка и встряхнув его, Клиншов показал ему трояк, на что тот помотал головой:

– Нет, мне не дадут.

– Якова знаешь? – спросил Клиншов.

– Ему тоже не дадут, – махнул рукой мужичок.

– Я ему должен, – Клиншов положил бумажку мужичку в карман.

Тот оживился и, придерживаясь за стенку, зашаркал внутрь. Трояк он не зажилил, а поманил Яшку Вертаева, показал ему денежку и объяснил, откуда она взялась. Вертаев взял, пошатываясь, поднялся. Вышел из света во тьму. Там осмотрелся и крикнул:

– Эй!

– Мы здесь! – отозвался Клиншов из-за угла.

Вертаев встрепенулся, подобрался весь, поправил галстук и пошёл на голос. И едва он обогнул угол «Витязя», кто-то съездил ему по уху, рванул на себя и поволок вглубь двора, зажимая рот.

– Я просил тебя, – сказал Клиншов, – я же тебе говорил. Пока я не уеду отсюда, чтобы ты был сух.

– Я вам просто удивляюсь, Юрий Леонидович, – обозлился Вертаев, поднимаясь на ноги. – Чуть что – сразу по морде. Я ведь тоже…

Но тяжёлый удар в плечо отбросил его к стене сарая. Там он осел и уже не возражал. Клиншов подошёл, стал рядом:

– Я тебе скажу, зачем ты звонил только что Хрулёву. Хотел обойти меня! – Он прижался спиной к тёмному дереву сарая. – Решил, что я нацелился на половину? Вот они бегут! Несут в белы руки! Сейчас тебя искать будут! – Клиншов резко наклонился над Яковом: – Я в долю с подонками не вхожу. Никогда не входил.

Ничего не отвечал Вертаев, потрясённый только одним безответным для него вопросом: как узнал Юрий Леонидыч о самостоятельном звонке.

– Куда приказал принести деньги? – потребовал ответа Клиншов.

– К Солистону, – выговорил виноватый.

– Сегодня ночью? – уточнил Клиншов. Вертаев кивнул.

– Вот только заявись! – предупредил Клиншов. – От последних зубов не отплюёшься!

И, замахнувшись, но не ударив, он ушёл во тьму.

Модель была такова: Хрулёв домой не вернётся. Заночует у Солистона. Туда и звонить. Что-нибудь в воровское время. Как получится теперь – неясно.

Эта непредусмотренная выходка Вертаева неожиданно сильно подействовала на Клиншова. Он начал вдруг ощущать, что резко ухудшилось его зрение, точнее видение. Оттуда – из Риги, даже ближе – из Тулы, где окончательно сложилась схема акции, он видел, кажется, весь организм авантюры со всеми её персонажами, хотя тогда он даже не нарисовал бы ни лиц их, ни жилья. Теперь, когда он сблизился с ними настолько, что различил бы их одежды по запаху, они стали отдаляться, всё более исчезая из поля прямого зрения Клиншова, уходя с новыми данными в свои углы, за свои стены, куда можно было пробиться лишь с догадкой о том, что с ними происходит и с чем выйдут они на свет.

Остальное, как прикуп, было сокрыто, хотя в том остальном, чему соглядатаем невозможно было стать, и мог родиться его крах.

В душной чистой тишине ночи всхрапнула и заржала лошадь. Открыл глаза в своей спальне Солистон.

– Собаку надо завести! – услыхал он сверху из своего кабинета голос Хрулёва. Встал, прошёл на кухню, напился.

Тут же спустился и Хрулёв. Сел за неубранный кухонный стол. Разглядел время на фосфоресцирующем циферблате часов. Всмотрелся в овал окна, наполовину забранного решёткой. Принюхался к запаху вянущей мяты, идущему от веничков, укреплённых под окном. Раздражение, с минувшего дня копившееся в тяжёлом, стареющем теле, пошло на убыль. Темнота кабинета, в котором он пролежал часа три с открытыми глазами, темнота кухни, в которой едва просматривался силуэт сидящего напротив Солистона, успокаивала, сглаживала контуры истории не умершей, не рассосавшейся, возникшей наново. Ещё бы темнее. Ещё бы сильнее втянуть в себя этот мятный воздух. Как эфир через марлю. Чтобы поплыло всё и забылось. Как будто не было ничего…

Вдруг грохнула фрамуга – Хрулёв вскочил.

– Это я, я, – успокоил его Солистон. – Душно.

– Как ты один живёшь? – Хрулёв тоже напился.

– Привык.

– А случись что. Никто и не хватится. Так и будешь лежать.

– Да что вы меня все хороните! – Солистон чиркнул спичкой, дал Хрулёву огня. Сам он не курил. – Буран даст знать. Разнесёт сарай в щепки.

– Твой сарай танком не разнесёшь, а ты – про лошадь…

– Был случай, когда я уже замки пооткрывал. Так плохо стало. «Скорую» не вызвал, а замки открыл. На всякий случай.

– Может, он помер? – Хрулёв отодвинул кружку. – Пил-пил и помер. Почему не пришёл?

– То, что он где-нибудь в канаве валяется, я гарантирую. Но живой. – Солистон вздохнул. – Ты, Кеша, размечтался, – и он закашлялся низким, зловещим смехом.

– Надо же. Пил-пил и вырос человек. Додумался. Дорос до трезвой мысли. Просто неуправляем, сволочь.

– Возьми его на завод.

– Ты что, с квасу, что ли?

– Ну пообещай.. Надо как-то повязать его.

– Его и тысячей не повяжешь.

– Чёрт бы с ней, с тысячей. Да ведь понятно, что он не остановится.

– Если за год не сдохнет, – хрустнул пальцами Хрулёв, как бы сдавливая чьё-то горло.

– Ну и разговорчики у нас, Кеша, лесного свойства.

Они глянули в темноте друг на друга.

– Теперь жалеешь? – спросил директор.

– Почему? – отозвался Солистон. – Смотри, какой завод.

– Двадцать лет, как «Лерх» тикает! А всего-то: пружину заменили. Слабая была пружина – Клиншов.

– А вот просто сказать прокурору, что пьянь шантажирует…

Хрулёв вскочил:

– Никогда! Слышишь? Никогда! Я не могу себе позволить. Это же как канализацию прорвёт. Мы вылезем. Но в дерьме. Теперь? Когда я закладываю вторую очередь?

– По-моему, телефон! – Солистон, шаркая шлёпанцами, потрусил наверх.

– Это он, он! – захрипел вдогонку директор.

– Почему не пришёл? – услыхал он чрезмерный голос Солистона из кабинета. – Что ты несёшь? Какие блиндажи! Ты трезв? Ну чёрт с тобой. Знаю, естественно. Доты, дурак. Во сколько? Но если опять не явишься завтра, сукин сын… Там и поговорим…

– Знаешь что, – сказал потный Хрулёв, когда Солистон спустился вниз. – Он был здесь. Минут пятнадцать назад.

Хрулёв ошибся.

Во тьме этой тёплой ночи изгиб реки поблёскивал внизу прохладным светом. Река была, как светлая трещина в черноте – на той, заокской стороне не было ни огня.

Съехав на пятках по влажной траве откоса, Клиншов разглядел дынную дольку плоскодонки, подтянул к себе за цепь, забрался внутрь. Наклонился, зачерпнул пригоршню воды, размазал по лицу. Потом снял с себя часы и разделся. Некоторое время стоял в зыбкой колыбели, вдыхая запах смолы. Ветер, идущий долиной реки, остудил и обсушил его, разгорячённого ходьбой. Тогда он разжался, как пружина, на мгновение завис в воздухе и вошёл головой в воду.

Вот если я сейчас исчезну в этой трещине… Если я исчезну. Кто будет меня искать? И где? Фольклорная экспедиция. Отпуск. Деловой отъезд. Как всё заврал и запутал! Тётя Анечка не хватится, пока Мишу Бигуди не забеспокоит немота Чернова. Только Миша. Миша один знает всё. Что-нибудь две недели спустя он примчится сюда и, обнаружив вазик в дровянике, спросит тётю Анечку: где? А как ушёл однажды вечером с букетом, – скажет тётя Анечка…

Он резко вырвался из черноты на поверхность воды и закричал на всю долину:

– Это мы ещё посмотрим!

И, мощно кладя руки на тусклое серебро воды, пошёл на ту сторону. И, коснувшись коленом гадких водорослей, развернулся и начал бить, бить, бить Оку, пока не достиг обратного берега.

Было около трёх ночи. Не громыхнув клямкой, Клиншов отворил калитку и обошёл спящий дом. Надавил руками на раму окна – она подалась. Рука, поблуждав по стене внутри комнаты, нашла провод, пальцы пошли по нему, пока не ухватили ползунок выключателя. Ночничок вспыхнул, скупо осветил жильё, и тогда Клиншов легко подпрыгнул, влез на подоконник, радуясь, что он всё так предусмотрел и тётианечкин сон не нарушил.

В комнате он снял куртку, разделся, открыл чемодан, нашёл махровую майку, стал натягивать на себя и вдруг обернулся: на его диванчике – поверх одеяла, поджав колени, спала Юленька.

Девочка, это за что? Это зачем? Это совсем не нужно. Это уж ни к чему…

Он долго смотрел на неё, любуясь ею и не зная, что делать. Потом оглянулся, ища какое-нибудь одеяло. Ничего не углядел. Сел на пол в углу. Передумал, тихо добрался до диванчика и, стараясь не резко проминать его под собой, стал опускаться, не сводя глаз с Юленькиного лица. И, наконец, лёг, устроился. И уже лёжа, стал глядеть на спокойное лицо девушки, пересечённое лёгкими вспышками волос, и на сами эти волосы, и на несомкнутые гранёные губы и на подрагивающие ресницы огромных… открытых глаз.

– Знаешь что, птенчик! – отпрянул Клиншов и встал. – Я не люблю, когда меня дурачат!

Юленька села на диванчике, подобрала под себя ноги, натянула на колени уголок одеяла и опустила глаза.

Вот тут-то он и заметил бледно-зелёный зрачок слабеющего индикатора своего диктофона. Он нажал клавишу – зрачок погас. Клиншов извлёк кассету. Перевернул аппарат, выбросил за окно севшие батареи. Всё молча. Из чемодана достал новые. Вставил.

– Всё прослушала? – спросил он тихо.

Юленька ещё ниже опустила голову.

– Я думала, музыка…

– Дослушала до конца? – переспросил он строго.

– Не знала, как выключить.

– Ну и что?

– Ничего, – она покосилась на проём окна, в которое, может быть, надо было выскользнуть.

– Что поняла, я спрашиваю?

– Что вы с кем-то говорили. Я ваш голос узнала.

– О чём?

Юленька долго молчала, потом разжала губы:

– Что он должен пить бросить…

Страницы