Одинокий стрелок по бегущей мишени. Роман. Главы IV - VII

Печать и PDF
Опубликовано: 
23 мая 2012

Глава IV

 

Сухой высокий старик в выцветших офицерских галифе и потёртой спилковой телогрейке вывел из аккуратного крепкого сарая гнедого молодца, снял с колка облегчённое седло, укрепил его сильными руками, всё время разговаривая с конём, пытающимся дотянуться мягкими губами до хозяйского плеча. Было видно, что конь и человек знают и любят друг друга, и утро дня обещает им много хорошего.

Когда верховая упряжь была готова, старик подтолкнул друга на бетонированную дорожку двора, а сам вошёл в большой каменный дом послевоенной постройки, сильно отличающийся по виду от других домов города обилием ненужных в жизни, но приятных глазу мелочей. Ну, например, он был расшит бейцованным, покрытым лаком, брусом по кладке – на английский манер. Или, скажем, кухонное окно было круглой формы, как это любят в Прибалтике или Германии, причём нижняя половина круга была забрана декоративной, хотя и надёжной металлической решёткой, а верхняя являлась фрамугой. Травленную бейцем и лакированную дверь мезонина, выходящую на крышу веранды, облагораживали два блистера, а сама крыша была обнесена стеклоблоками, положенными в «шведский шов». Но самой смелой деталью отделки являлись две тёмные сабли, скрещённые на лицевой стене, которая справедливо требовала какого-либо дизайна, ибо иначе выглядела бы неоправданно пустой. Так и просилась ниже сабель гранитная или бронзовая доска с надписью: «В этом доме жил и работал…»

Хозяин вышел в частой сеточке на голове, похожий теперь на крупный жёлудь. Заметил, что конь несколько злоупотребляет доверием, пощипывая куст сирени у решётчатой калитки. А потому коротко свистнул, отчего животное вздрогнуло, вспоминая о своём месте в мире людей. Старик жёстко заложил коню мундштук, отпёр большим ключом калитку, вывел гнедого на улицу, чистую и ровную в этом месте. Неожиданно легко вскочил в седло и, плавно набирая ход, полетел вдоль домов, иногда кивая соседям. Там, где улица решительно сужалась в луговую дорожку, он прибавил ещё и, склонившись к холке, стал похож на почтового гонца, уходящего от непогоды.

Минут через двадцать старик и конь возвратились к крайнему дому, из которого вышел мальчик лет тринадцати. Разгорячённый всадник тяжеловато сошёл с седла, потрепал парнишку, бросил ему уздечку и наказал:

– Петя, не более десяти минут. И не поить. Привяжешь на старом месте. Как всегда, – и быстро пошёл назад, к своему дому.

Было ясно, как божий день, что конь не то чтобы ненавидел, а люто боялся мальчика, ибо точно знал, что теперь только начинается для него главная работа. А потому он, то и дело поглядывая в спину уходящему хозяину, стал нервничать, подкручиваться на бабках, косить глазом на маленького своего приказчика, который едва дождался, пока старик исчезнет за поворотом, взлетел в седло и взял с места в карьер, издавая тоскливый и отчаянный крик.

А старик подошёл к дому, отпёр большим ключом калитку, вошёл в сад и обнаружил сидящую на крыльце фигуру, с которой свидеться вовсе не мечтал. Уж во всяком случае, не внутри своих владений.

– Как ты здесь оказался? – строго спросил старик.

Вертаев встал и, сильно нервничая, пожал плечами:

– Я звонил в кнопку, никто не вышел.

Удивившись трезвости гостя, старик потрогал ручку входной двери. И сухо хмыкнул, успокаиваясь. Она была заперта.

– Ну и что? Нужно лезть через ограду?

Вертаев, унимая дрожь, закурил.                         

– Так никто не вышел. Я думаю, не дай бог, что случилось. Живёшь один.

– Когда ты пьёшь, Вертаев, ты хоть чушь не порешь.

– А нешто ты заговорен? – Вертаев мелко захихикал, тоже успокаиваясь.

Хозяин сурово засунул руки в карманы галифе:

– Что надо? Я не одолжу, не дам, не поставлю.

– А что же, – прищурился Вертаев, – когда я тебе должен был, так и давал, и одалживал, и ставил.

Старик не задержался с ответом:

– Когда нужен был. А теперь нет.

– Ты, Солистон, не груби, – неожиданно твёрдо и трезво изрёк Вертаев, – ты лучше отопри дом и поговори со мной.

– Я вызову милицию, – был ответ.

– Не вызовешь. Тебе накладно будет. Со мной поговорить – дешевле.

Старик нахмурился, соображая. Потом сказал:

– Ну говори. Здесь.

– В доме, – настойчиво повторил Вертаев. – И позвони Хрулёву, чтобы сразу пришёл. Или сбегай за ним. А я погожу у тебя. Пришла вам пора со мной рассчитаться.

Старик некоторое время молчал, изучающе глядя в синюшное лицо гостя. Что ты затеваешь, думал он, раздражаясь всё больше. Вдруг моментальный прищур обнажил в нём решимость, и он быстро и зло сказал:

– Хорошо. Позвоним Хрулёву. – И загремел ключами.

Внутри дом больше походил на провинциальный краеведческий музей, довольно подробно описанный Мишей Бигуди, как того и требовал в своём письме Клиншов.

Со стен смотрела древняя и сегодняшняя история Чернова. В раме – подделка под старинную гравюру, изображающая черновский монастырь над Окой. В рамке – страница древней книги с рисунком бывших Прохоровских припасных заводов. В рамочке – пожалованная грамота Екатерины II Прохорову – поставщику варений и пастилы. Под стеклом витрины – рисунки обрушенного в войну моста через Оку и фотографии моста восстановленного. Зелёные гильзы и лимонка, потрескавшийся планшет и кусок рисованной карты. Батальная сценка схватки за город. В углу под фикусом на отдельном постаменте почтительно чернела сковорода немецкой противотанковой мины и рядом вырезка из местной газеты с заголовком «Ржавая смерть». Всё это было снабжено крупными надписями и так удобно и просторно расставлено, что можно было, не задевая ничего, пройти по часовой стрелке и всё рассмотреть. От старины – к нашему дню, к пяти первым пятиэтажным домам, к портретам лучших людей Чернова, поднимающимся по боковине внутренней лестницы на второй этаж, в кабинет, чтобы там, в святая святых, стать свидетелем неохватной и кропотливой работы хозяина дома, неутомимого собирателя – заваленный рукописями письменный стол, лупы, карандаши, пишмашинка, стеллажи с книгами и свёртками картона, грамоты за труды и письма, письма, письма. Хозяин ту не жил, он работал.

То и дело покрикивая: не касаться, не трогать, не задевать, Солистон провёл Вертаева наверх – тут был телефон.

Допустим, в эту минуту Хрулёв вёл планерку, забуксовавшую в болоте подготовки овощехранилищ к приёмке нового урожая, как ожидалось, обильного в этом году. Хранилища по обыкновению требовали серьёзного ремонта, а ёмкости для яблок – полной перестройки, и директор, может быть, нервничал, едва управляя склокой между строителями и цеховым начальством, как это бывает, а потому, естественно, был несколько груб с Солистоном, неурочно потребовавшим по телефону немедленного явления в дом-музей. Он бы вообще послал к чёрту вышедшего на пенсию приятеля, не понимавшего, в какое время лезет он со своими делами, но было в словах и, можно поклясться, в голосе Солистона что-то настолько новое, что Хрулёв подумал, покряхтел и прервал работу на два часа.

Заводская «линейка» добросила директора до решётчатой ограды. Хрулёв отпустил машину, нажал ручку, толкнул животом калитку и вошёл в дом без стука. Отлично ориентируясь внутри, он свернул на кухню, взял на ощупь с полки кружку и, крикнув на весь дом «Я здесь!», стал наливать себе грибной настой из трёхлитровой банки.

Тут же спустился хозяин. Услышав шаги за спиной, Хрулёв не обернулся, пока не допил кисловатый резкий напиток, отёр губы.

– Сахару нужно добавить, – посоветовал он и сел. – Ты что, нашёл нефть? Или каменный уголь?

Солистон, озабоченный предстоящим разговором, а ещё более тем, что оставил Вертаева наверху одного, только поморщился от этих слов и сразу поставил Хрулёва на место:

– Дерьмо. И очень много, я полагаю. Пошли-ка, там уже ждёт геолог, – и зашагал по дому-музею, увлекая за собой совершенно сбитого с толку директора завода.

Клиншов считал, что свидание с Вертаевым нужно иметь сразу по свежим следам переговоров. Не потому, что ему не терпелось узнать результат – он знал, каким будет общий ответ задачи. Его подогревало другое: насколько то, что он предположил снаружи, совпадёт с тем, что произошло внутри. В деталях. И только потому он беспокойно подсиживал Вертаева за углом и потом шёл за ним через весь город, пока, наконец, возле собора перехватил и обстрелял мелкой дробью вопросов. И оттого, что в доме Солистона всё случилось почти по его проекту, в нём подпрыгивал звонкий ребёнок, азартный пацан, который попал, попал, попал.

Действительно, Хрулёв быстро оценил размеры угрозы. Он хоть и взял Вертаева за пипитовые грудки и притянул к себе, да недолго подержал так, поскольку увидел в немытых глазах своего бывшего завгара желтоватые вспышки готовности пойти на всё. Тогда он разжал сильные короткие пальцы и сдался.

В передаче Вертаева это звучало примерно так: всё – наглый бред, похмельная чушь, ничего он, Хрулёв, не боится. Но крайность его, Вертаева, положения и память о бывшем двигает дело к тому, чтобы помочь. А сколько он, Хрулёв, отстегнёт, он, Хрулёв, сам и решит.

– Но ежели ещё раз заявишься, сомну!

И удивительно, каким чутьём сработал в этот шаткий момент Вертаев: он не нажал – не стал настаивать на названной сумме, а сделал полшага назад.

– Ну поглядим, – согласился он. – Поглядим.

Хотя что ж тут удивительного! – передумал Клиншов. – Вертаев по сей час не сильно верит в успех и заложит дело за любую отступную мелочь, лишь бы она была реальна.

Хватило также Вертаеву непонятной для подельщиков твёрдости указать странное место и время получения платы без объяснения причин. Тут он целиком доверял Клиншову.

 

Глава V

 

Нестройные звуки фортепиано, часто прерываемые высоким и строгим, хоть и скучным женским голосом, шли из распахнутого на школьный двор окна первого этажа. Ученик был крайне глух к замечаниям наставницы и, кажется, к музыке вообще. Каждый раз, когда женский голос обрывал его пассы, он сильно скрипел стулом, устраивался поспособнее, начинал снова и на си бемоль делал до диез.

Ну, очень, конечно, это скучное занятие – думал Клиншов, стоя у самой стены школы, прислонившись к ней, как бы подпирая её. Беспорядочные звуки накапливаются, наполняют зал, забиваясь в щели радиаторов, в складки крепового задника и дорогого занавеса сцены и, можно даже сказать, в гофре маренговой юбочки учительницы и раковины её мраморных ушей, украшенных двумя крохотными золотыми сердечками. И уже столько этого хаоса, что хочется тряхнуть головой и, раздражённо смахнув с коленей музыкальную пыль, встать, выпрямиться, шагнуть к распахнутому окну и даже, облокотясь на подоконник, высунуться наружу, чтобы дуновение ветра отсекло ухо от давления звучащего зала. И, высунувшись, что-нибудь такое сказать одними губами… И глядеть долго в одну точку или скользить глазом по унылым домишкам городка, думая о своём. И, почувствовав на периферии взгляда нечто непредвиденное, повернуть головку и увидеть в двух метрах от окна у самой стены прислонившегося к ней, как бы подпирающего её, молодого, нездешнего, абсолютно точно, что нездешнего, и несколько загадочного, иначе что ж бы он стоял и слушал, скрестив руки на груди, человека, с которым часа полтора назад почти столкнулись у входа в школу.

Ну а если не встанет и не подойдёт к окну?

Но Верочка встала и подошла, и высунулась, и увидела. И тогда Клиншов повернул к ней одно только лицо и, встретившись с ней взглядом, выдержал всегда трудную для молодой женщины паузу, а потом понимающе улыбнулся и, между прочим, получил такой же ответ. Разве что к улыбке Верочки было примешано что-то из области вопроса, потому что не может же двадцатипятилетняя женщина, живущая в Чернове и дважды в течение одного полудня увидевшая возле себя заезжего, несомненно, что заезжего, и весьма решительно одетого человека, не поселить в себе вопрос: а кто это такой? А уж если говорить серьёзно, то его молчаливое пребывание тут, под окном, как-то странно. Во всяком случае, занятно. Даже просто любопытно. А эта улыбка – она, может быть, даже первая фраза беззвучного разговора с ней. И если вот сейчас он вдруг отклеится от стены и уйдёт по своим серьёзным делам, то, право же, будет как-то обидно. Если, допустим, он ничего не скажет. Если не объяснит своё странное стояние под окном. То есть, он просто должен открыть своё поведение, иначе зачем обещать улыбкой чёрт знает что!

И, заметив в лице учительницы эту перемену, Клиншов повернулся совсем и сказал, отковыривая носком башмака камень:

– Когда-то сам учился музыке. И тоже, видимо, был бездарен, как он, – и кивнул туда, в окно, где мальчик ломал рёбра классической гармонии. И Верочка, обрадовавшись объяснимости ситуации и испугавшись, что незнакомец уйдёт и на этом приключение закончится, заторопилась с ответом:

– Он хочет… Он очень переживает. Данных никаких, а вот хочется ему… играть.

Вот тут была уже целая тема для приличного разговора, и Клиншов немедленно завязал узелок:

– Это почти правило жизни, – сказал он, – чем меньше данных, тем больше хочется. Если я прихожу в компанию и в доме есть инструмент, мне так кажется, что вот я подойду, откину крышку, положу пальцы на клавиши и такое сыграю… «К Элизе». Или «Эгмонт», например.

И Верочка понимающе закивала, узнавая знакомые вещи и тепло улыбаясь этому странному и очень, просто очень занятному человеку в густой пшеничной бороде и таких же усах.

– И – не могу. Руки немые. – Клиншов показал ей свои ладони, повертел ими и резко отбросил от себя как негодное, ненужное, уродливое, отчего в Верочке колыхнулось сочувствие, даже, может быть, жалость к его рукам, большим и сильным и, если угодно, не таким уж нехорошим, а, возможно, очень много умеющим. И она, подбирая слова, сказала:

– Вы… так строги к себе… К свои рукам, что я даже…

Но Клиншов оборвал:

– Хуже нет несостоявшихся надежд. Правда, вот иногда услышишь из окна, – он пробежал пальцами по воображаемой клавиатуре с переходом в тремоло, после чего Верочка, краснея, предположила:

– Вы нездешний?

Собственно из-за этого или примерно такого полувопроса Клиншов и ошивался с утра перед пустой школой, потому что именно через это распахнутое окно школьного зала намеревался он войти в директорский дом, в котором должен был навести беспорядок. И он снова прислонился к стене, засунул руки в карманы и сказал, глядя мрачно вдаль:

– Я писал фольклор в одоевских деревнях, – тут он поморщился, будто кривота мелодии, идущей от окна, доставляла ему физические страдания.

И Верочка, вспомнив про ученика, хлопнула в ладоши, обрывая детский этюдик. Этюдик умолк. К окну подошёл тот самый большеглазый мальчик, который выпасал солистоновского коня, и спросил взглядом: что?

– Иди домой. Послезавтра в обед можешь?

Мальчик высунул из кармана мятый листок и карандаш, молниеносно набросал что-то и протянул учительнице.

– Ну давай в пять, согласилась Верочка, прочитав, и Клиншов впился в мальчишку глазами: тот был нем.

И когда ребёнок неловко развернулся, чтобы пересечь зал, Верочка открыла рот – всё объяснить, но Клиншов приложил палец к своим губам. Мол, не надо, не надо, я всё понял, понял всё.

Однажды он сидел в юрмальском баре и наблюдал такой странный номер: в разрывах между зарядами тяжёлого рока вдруг подавлялся свет и верхний прожектор выхватывал из дальнего угла какого-то человека, который в этом луче смущённо смотрел в зал, чуть приподнимался и легко кланялся. Никому. Всем. Потом вспыхивал общий свет, и программа шла своим ходом. Потом – снова темнота, снова – луч в угол, снова привставал человек. И все были ужасно заинтригованы и спрашивали друг друга: что это? Кто это? Автор? Бразильский консул? Космонавт? Олимпийский чемпион? Все только на него и глазели. А женщины просто пищали от любопытства. Клиншов не любил неразгаданных загадок, а потому подозвал официанта и спросил. А это, – сказал официант, – один грузин забашлял четвертак осветителям. Клиншову так понравилось надувательство, что он решил подойти и поздравить умника. И уже почти изрёк он заготовку, да прикусил язык: заезжий человек был без ног. И, как бы вспомнив про этот случай, он сказал Верочке совершенно серьёзно:

– Сколько раз клялся себе: не судить сразу. Как его зовут?

– Петя, – ответила Верочка, садясь на подоконник. Искренность незнакомца тронула её, и она решилась на существенный вопрос:

– Вы у нас давно?

– Я приехал вчера, – не соврал он достал сигареты: – Вы не курите?

Верочка чуть не обиделась, но сигарету взяла.

– И надолго? – спросила она впрямую уже совсем лишнее.

Клиншов дал огня. Пока она боролась с новым для неё делом, он отметил, что чистенькое её лицо можно было бы значительно усовершенствовать, поработав с помощью Машенькиного арсенала, значительно превосходящего коллекции студийных гримёрш. И, когда Верочка отдалила себя, чтобы закашляться, он признался ей, что, в общем-то, время ещё есть, да нет уже никакого интереса: хоть и пахнет от этого городка прошлым, да никто не знает его всерьёз, сказал, точно понимая наперёд, что вот сейчас ему и подставят бывшего бухгалтера Солистона, что тут же и произошло.

– Я бы могла сориентировать вас в ваших интересах, – говорила Верочка, трудно подбирая форму общения с человеком несомненно городским и культурным, – если бы вы… захотели продолжить вашу работу у нас. Есть тут Ян Фёдорович по фамилии Солистон. Уж он-то – самый нужный вам житель и, между прочим, друг моего отца. У него в руках – вся история города и даже целого района.

– Что вы говорите! – изобразил величайшее удивление Клиншов. – Ну видите. А я уже хотел реверсировать на вокзал, – и так облизал глазами сидящую на подоконнике Верочку от плеча к бедру, что та не смогла удержать широко открытых глаз на незнакомце и увела их в сторону. Впрочем, довольно быстро вернула их на место, поскольку нестерпимо хотела знать, что будет дальше.

– Так что, ежели вы… – пробормотала она.

– Я с удовольствием, но ваше время…

– Что вы! Я охотно…

– И будет ли удобно вам со мной…

– Отчего же неудобно…

Знаешь что, милочка, в конце концов, это ты замужем, – подумал Клиншов и перестал ломаться.

– Ну тогда прямо сейчас, – сказал он решительно и протянул руку: – Павел. – И многозначительно пожал узкую мягкую ладонь женщины, мимоходом размышляя, не прорвалось ли это «Знаешь, что, милочка…» наружу сквозь кожу лица и линзы глаз? Клиншову иногда казалось, что мимолётную, рваную мысль скрыть можно. Но мысль, оформленная во внутреннюю речь, то есть почти сказанная там, внутри (настолько, что чувствуешь шевеление корня языка в замкнутом рте), эта мысль как-то печатается на лице. Или вылетает с дыханием, так ему казалось. Он даже временами стоял перед зеркалом, произнося про себя на разные лады:

– Рад вас видеть, сволочь.

– Подонок. Как ваше драгоценное здоровье?

Страницы