Одинокий стрелок по бегущей мишени. Роман. Главы I - III

Печать и PDF
Опубликовано: 
5 февраля 2012

Глава I

 

По утрам стало холодать, и слава богу. Август уступал сентябрю, и прекрасно. На пляже – никого. И не нужно.

Море лениво шлепало ещё мягкими губами – играло своей травой: то хватало её с песка, то выбрасывало снова.

Человек стоял спиной к лёгкому ветру и выжимал несуществующий потолок, чтобы согнать лень и сон тела, а точнее, избавиться от дурнотного состояния неразберихи последних дней, когда ему казалось, что в черепной коробке – не мозг с его извилинами, а спутанные мотки киноплёнки с толкотней чужих лиц и слов, как это бывало всегда при первых просмотрах снятого материала и первых попытках смонтировать фильм.

Между тем ступни медленно погружались в мокрый песок. Как бы под тяжестью выжимаемого потолка. Это развеселило человека, он подтянулся на воображаемых кольцах, однако ноги не вышли из жёлтой трясины, а погрузились ещё: насыщенный водой и расшатанный ступнями песок не понимал человека.

Тогда он махнул рукой, выбрался из засоса и пошёл на свой чердак, который снимал третье лето в рыбачьем посёлке с трёхударным названием Клапкалнциемс, а короче просто Клап.

До него на чердаке в летние месяцы спал хозяйский сын перед армией, как видно, весьма интересовавшийся жизнью, о чём говорили сочные журнальные вырезки, которыми он оклеил мансарду от пола до потолка и сам потолок. Сюжет был, естественно, один – в духе позднего пубертанса, откровенно мешавший работать за столом и даже вполне возможно способствовавший возникновению в голове чепухи, вроде желания, например, сбить с толку незнакомую девушку, идущую мимо за молоком.

С точки зрения хозяйки и соседей Клиншов был прекрасным дачником, поскольку тут, в Клапе, почти не бывал. А если и заявлялся, то через час-два начинал тяготиться дачной жизнью. Поваляв в песке своё тело и макнув его в холодные воды залива, он уже раздражался невозможностью внутреннего расхода и утратой прямой цели своего присутствия в жизни. В самом деле, будто кто-то диктовал условия: не понимать, что уходит время, не вспоминать об этом, настойчиво ничего не делать и ни о чём не думать, упорно отвлекаясь безделицей дачного разговора. Тогда его непоправимо тянуло в город, к телефонам и нескольким лобастым именам из своего круга, к тем, с которыми каждое слово есть дело.

На чердаке Клиншов решительно влез в рубашку и джинсы, совершенно доверяя своему телу, а потому не слишком упаковывая его. Вообще было такое впечатление, что он вполне доволен собой, несмотря на то, что находился в третьем порядке возрастных ощущений, первый из которых называл приступом любопытства, а второй приступом иронии. И не было для него вопроса, как именовать следующий – он хорошо знал, что это приступ воспоминаний о первых двух. И если бы его спросили: а четвёртый? Он бы ответил, что четвёртый – это уже не приступ, а хроническое состояние. Но его никто не спрашивал об этом, кроме старого ярославского зеркала в стакане лифта, в котором он ввинчивался ежедневно в свою городскую квартиру, почти касаясь виском кем-то выцарапанной фразы: «Если даже вы поднимаетесь, вы всё равно опускаетесь».

Лифт был странный. Каждый раз, когда он проходил пол-потолок очередного этажа, свет исчезал в нём на секунду и загорался снова. И человек, всматривающийся в зеркало, не узнавал себя, как бы становясь на этап старше с каждым этажом. И поэтому вовсе не удивительно, что в отдельные дни после работы Клиншов прибывал на свой седьмой этаж совершенным стариком. И тогда он выцарапал на стене лифта ещё одну фразу: «Если разбить зеркало, можно хорошо сохраниться».

Эта мысль кому-то понравилась, и ярославское зеркало разбили. А когда вставили новое, никакие мысли о времени уже не лезли в голову, потому что зеркало сильно искажало.

Похрустев яблоком, Клиншов собрал на чердаке свои вещи и отнёс в машину, поскольку не знал, когда вернётся сюда и вернётся ли вообще. И пока прогревал мотор, всё время морщил лоб и напрягал зрение, будто стремился разглядеть что-то посреди утреннего дачного двора, хотя не видел ничего и был уже давно не здесь, а в пятидесяти километрах отсюда, в чреве бокса для скрытой камеры, специально обустроенного, чтобы фиксировать на киноплёнку действительную и непоправимую жизнь взамен старого документального телекино.

Бокс – дорожно-ремонтный вагончик на резиновом ходу – был как бы резервуаром, наполненным темнотой и табачным дымом, но люди в нём всё-таки приспособились и даже видели друг друга. Единственным окном на волю была узкая щель полуметровой длины – оттуда шёл воздух и вся информация о том, что происходило на полупустой улочке Старой Риги, на которой дремало несколько легковых автомашин. Правда, было ещё одно отверстие в город – круглое, размером с бутылочное дно. Но чтобы видеть сквозь него, надо было прижать глаз к визиру киносъёмочного аппарата «Конвас», отчего сильно уставала спина и затекал затылок.

Иногда в темноте начинала трещать рация, и придавленный техникой голос спрашивал что-нибудь дежурное. Ну, например: «Ещё живы?» Или: «Сидите?»

Сидели уже часов пять. Звуковик откровенно спал, попирая лбом репортофон и раздражаясь каждым шорохом, будившим его. Режиссёр Порк, человек старый и болтливый, накачивал Клиншова бесконечной историей из своей прошлой цирковой и театральной жизни, временами забываясь и нарушая уговор не повышать голос, и тогда оператор Вележ, отрываясь от «Конваса», безнадёжно умолял:

– Ну тише!

Терпение всех было на исходе. Но Клиншов бесконечно верил начальнику уголовного розыска города, который сказал:

– Да я вам так поставлю машину, что любой дурак в неё залезет и даже угонит. Гарантирую пять дублей в сутки!

Как выяснилось, начальник угро знал свою клиентуру – послышалось зловещее шипение Вележа:

– Кажется, есть!

Клиншов и сам увидел в щель, что началось.

Там, за стенкой вагончика ещё ничего не происходило, но уже чувствовалось, что человек, стоявший перед витриной магазина грампластинок, что-то уж слишком пристрастно путешествует по ней глазами, временами оборачиваясь и похватывая взглядом уличные шумы.

– Я скажу, когда, – предупредил Клиншов, забирая в свои руки всю власть, на которую Порк давно не претендовал. – Я знаю, как будет, – и он прилип к щели.

Представьте себе молодого человека, который праздно гуляет по улицам и площадям древнего города. На одной из мостовых он вдруг случайно натыкается на вполне приличную машину, хозяин которой, как видно, выжил из ума. Ну кто оставляет машину в глухом уголке города с полуоткрытым угольничком и разными интересными вещами на сиденьях! Одни фирменные подголовнички чего стоят. И кассетничек неизвестного производства. И, кажется, не пустой атташе-кейс.

И тогда человек начинает так это незаметно поглядывать по сторонам, предполагая, куда это хозяин мог деться, и видит впереди кинотеатр. И ему становится ясно: хозяин смотрит кино.

И он сразу же идёт к афише и определяет, что до конца сеанса ещё есть время. И возвращается, близко, почти впритирочку, проходя мимо угольника, и тут уже совсем бледнеет оттого, что в поле его зрения попадают ключи с брелоком необыкновенной работы. Чуть левее руля.

Тут человек становится большим любителем грамзаписей, и, подойдя к витрине закрытого магазина, немного нервно начинает рассматривать всё, что отражается в чистом стекле – красный жигулёнок, например, другие машины или, скажем, окна противоположного дома, или ещё выходы из дворов, одновременно подумывая: не лучше ли отогнать машину подальше отсюда и уже там извлечь из неё выгоду. И решает: лучше.

И, решив так, он небрежно шагает к дверце, дёргает её на себя и запускает мотор. И машина, слушаясь педали, легко подаётся вперёд.

И в это время метрах в шестидесяти из двора выезжает бортовой грузовик и блокирует улицу, пытаясь как бы вывернуть на узкую мостовую. Вот кретин! – говорит человек в его адрес и нервно подгазовывает, не решаясь дать сигнал. И понимая, что грузовик вывернет, может быть, только с пятой попытки, он решает не связываться, а лучше дать задний ход. И оборачивается, чтобы знать, куда рулить, но видит ещё одного кретина, который ползёт на него на «Камазе», запирая собой улочку наглухо.

Тут у человека впервые сдают нервы от нехорошего предчувствия, а может, он догадывается, что всё это неспроста. И он, не мешкая, выходит из жигулёнка, чтобы проделать путь в несколько шагов до ближайшего подъезда, но его уже берут. И тогда открывается тот самый дорожно-ремонтный вагончик без окон, который человек не взял в расчёт, и оттуда бегут какие-то неприятные люди с чем-то поблескивающим в руках и оказывающимся кинокамерой. И кинокамера эта лезет под самый нос, издавая лёгкий стрёкот, от которого человек закрывается руками. Но неприятные люди уже кричат:

– О’кей! Снято!

– Завтра с утра займёмся этим юношей. Теперь – на старое шоссе.

Низкая точка съёмки как бы приподняла чёрный горбыль зернистого шоссе над землёй – оно чётко печаталось на светлом горизонте. Портфель одиноко лежал на самой середине дороги – как раз против зарослей полыни, в которых Клиншов и Вележ задыхались от едкого запаха. Тут дело могло кончиться в любую минуту с первой же машиной, и потому Вележ держал в поле зрения всю линию горизонта, готовый нажать спуск кинокамеры, как только возникнет движение.

Движение возникло, обтюратор начал печатать на плёнку серебристую «шестёрку», летящую к Риге.

Водитель заметил портфель издалека. Он стал сдерживать машину, усмирил её, вышел, посмотрел по сторонам. Никого. Странно, но никого. Тогда он подошёл к портфелю и наклонился, недоверчиво разглядывая его. Вдруг выпрямился, снова пробежал глазами кюветы и за ними поля, как бы ожидая помощи. Слегка пнул портфель ногой. Осторожно поднял за ручку, медленно и опасливо открыл, тут же захлопнул, кинул в машину и укатил, оставив на шоссе синеватое облачко выхлопа.

Камера в зарослях полыни перестала трещать. Клиншов дотянулся подбородком до коробочки рации и сказал:

– Серая «шестёрка» пошла с портфелем.

И машина ГАИ, стоящая двумя километрами дальше, выдвинулась на шоссе.

– Ну что, положим следующий? – обернулся Клиншов к Порку, но сразу понял, что ответа не дождётся: режиссёр тихо спал за кустами в ямочке. Клиншов махнул рукой и понёс на шоссе ещё один портфель.

– Значит, если в машине один человек, я не снимаю, – крикнул Вележ, как бы спрашивая или предупреждая.

– Да, нам нужна теперь коллективная честность. Индивидуальную мы теперь уже имеем, – засмеялся Клиншов и сел на портфель у самой обочины. Так он сидел некоторое время, равнодушно пропуская несущиеся автомобили, ударявшие его волной горячего воздуха. Потом крикнул: – Причём снимешь два варианта: один, когда люди в машине знают друг друга, а второй, когда незнакомы. Например, таксист с пассажиром.

Он оставил портфель на шоссе и вернулся в полынь.

– Порк! Порк! Как слышите меня? – наклонился он над режиссёром.

Порк проснулся, завертел головой.

– Минут через пять можно начинать. Я поехал потрошить «шестёрку». Как поняли?

Порк оживлённо закивал, хотя ещё не связал ничего.

– Смотри, не забудь, – сказал Клиншов Вележу, – если остановится одиночка…

– … я встаю и кричу: положь пóртфель! – закончил Вележ.

– Вот именно. Там всё-таки книжка на предъявителя. Моих двести рэ! – вдруг воскликнул Порк, вставая.

Проснулся, орёл…

Клиншов пробежал двести метров, скатился под мост, выгнал из-под него свой ВАЗ и понёсся туда, где жёлтая с синим машина ГАИ уже должна была остановить серебристую «шестёрку».

Весь вечер и утро следующего дня следовало бы выпустить из клиншовской собственной жизни, поскольку в ней ничего непредвиденного не произошло: всё было снято, всё было отправлено в лабораторию, всё было проявлено и напечатано. Стараясь не думать о том, что возникнет или рухнет завтра на монтажном столе, Клиншов напал с отвёртками и гаечными ключами на свою машину, перебрал тормоза и поменял крестовину кардана, отмывшись от масла и копоти лишь к ночи. А утром ещё из постели набрал номер Вележа и крикнул: ну что? И когда Вележ сказал, что плёночного брака нет, Клиншов бросил трубку и с удовольствием почистил зубы.

В подвал монтажной комнаты спустился Порк. Весь деловой и решительный.

– Начнём строить! – сказал он и шумно сел, делая вид, что хочет работать. Он уже давно делал вид. Что интересуется спортом, что переживает за коллег. Что восхищается чашкой кофе. Что вообще работает. Единственное, что, может быть, по-настоящему занимало его ещё, так это золотистые колени загорелой монтажницы Моники, на которые он смотрел и теперь, по поводу чего Клиншов не удержался:

– Послушайте, Геннадий Михалыч! – возмутился он. – Где у нас экран?

– Как вам не стыдно? – воскликнул Порк.

– Что за претензии! – ещё раз возмутился Клиншов. – Это не ваше. Это общее, – и он положил ладонь на Моникино колено.

И Порк, чтобы не видеть этого хулиганства, упёрся глазом в светящийся прямоугольник экрана.

Там, на экране, притормаживала «шестёрка», остановленная вчера жезлом регулировщика. Потом возник смущённый человек. Левый угол кадра занимал обросший затылок, который Клиншов узнал бы всегда – свой затылок.

Текст был такой:

Клиншов: – На отдельных участках вы шли свыше ста. Машина, конечно, у вас что надо.

Человек: – Мне казалось, я, вроде бы, и не спешил…

Клиншов: – На первый раз ограничимся устным. Да? Только не гоняйте.

Человек: – Никогда. Спасибо. Честное слово – никогда. Благодарю вас.

Человек получил свои права, пошёл к машине.

Клиншов: – Да, простите, вы ничего не находили там, на шоссе?

Человек: – Ах, да. Находил. Я подобрал портфель. Лежит портфель на дороге. Я думаю: что за дела! Надо отвезти в город. И взял. Сейчас я принесу.

Клиншов: – И что вы намеревались с ним делать?

Человек: – Ну отвезти в стол находок, конечно. Теперь, я понимаю, его уже ищут?

Клиншов: – А что там, в портфеле?

Человек несёт портфель:

– Не знаю. Я не открывал.

Клиншов: – Ну да! Невероятно. Вы подбираете портфель и кладете в машину. А вдруг там дохлая кошка!

Человек смеётся, жмёт плечами:

– Не пахло.

Клиншов: – Не было бы ничего предосудительного в том, что вы открыли бы. Может быть, там есть документы, и не нужно обременять стол находок.

Человек: – Вы считаете, надо было открыть?

Клиншов: – Может быть, хозяин уже мечется в поисках пропажи, а там есть телефон.

Человек: – Может быть.

Клиншов: – Послушайте, а почему вы сразу не начали с портфеля? Вы же видите – тут люди в погонах.

Человек: – Ну, это естественно. Когда останавливает ГАИ, первым делом думаешь, что ты натворил. Может, знака не заметил. Я растерялся и забыл. С вами не бывает? – человек начал выходить из себя.

Клиншов: – Бывает. Я вот чуть не забыл спросить про портфель.

Человек: – Ну вот видите.

Клиншов: – А если бы я не спросил? Вы бы действительно понесли в стол находок?

Человек: – Можете не сомневаться, – он обиделся.

Клиншов: – Неоткрытый? Неизвестно с чем? Может, с кирпичом?

Человек: – Ну дома я бы открыл, посмотрел бы. И если бы нашёл телефон или адрес…

Клиншов: – А если бы там были деньги? Извините моё любопытство. Вы интересный человек. С вами приятно говорить.

Человек: – Я бы позвонил хозяину.

Клиншов: – А, допустим, никаких указаний на принадлежность?

Человек: – Тогда в стол находок. Если большие деньги, это знаете ли…

Клиншов: – А если бы небольшие? Рублей так пять?

Человек: – Ну пять рублей – что за беда! Кто из-за них поедет?

Клиншов: – То есть вы бы оставили их себе? Вот тут проблема.

Человек: – Ну что за проблема, в самом деле.

Клиншов: – Значит, дело в количестве, а не в принципе?

Человек: – Ну между нами – да.

 

Клиншов: – А не между нами? Допустим, сказали бы вы это со сцены в зал? Или с экрана для телезрителей?

Человек недоверчиво начинает осматриваться вокруг. Не видит ничего подозрительного. Говорит:

– А что. Подумаешь!

Клиншов: – Ну скажите. Вот микрофон, – он вынимает из-за пазухи микрофон с полуметром пружинного провода.

Человек смеётся:

– Он же оторван.

– Стой! – сказал Вележ, и Моника остановила плёнку. – Ты так говорил с ним, как будто точно знал, что он ответит и чем закончится разговор.

– Я действительно знал, – отозвался Клиншов. – Подумал за него да и всё. – Он всмотрелся в растерянное лицо человека на плёнке. – Поехали!

– Подожди, – крикнул Порк. – Стой!

Моника снова остановила ленту.

– Знаешь что, – сказал Порк, – пока было с угоном, я ещё как-то понимал. А тут вполне приличный человек. Такой, как все.

– А почему мы должны заниматься только патологией? Мы же делаем кино для нормальных людей. Таких, как все. И о таких, как все. Он, действительно, обычен.

– Нам потом скажут: вы что, хотите доказать, что у нас все жулики? – вскочил Порк.

Клиншов начал злиться.

– У меня была простая мысль: в каждом человеке есть этические тормоза. У одних сильнее, у других слабее. Это орган такой. Его можно воспитывать. Он может ослабевать или укрепляться. Если он слаб, человек способен на преступление. Если силён, человек не возьмёт чужой корки. Разве плохая у нас мысль?

– Мысль-то неплохая. Но мы как бы искушаем. Подкладываем кусок и ловим. Мы провоцируем низменное. Вот  он и не устоял, – Порк развёл руками, как бы сочувствуя водителю «шестёрки».

– А разве жизнь искушает высоким? Где это вы видели?

– Ну да, но ты его совсем лишаешь опоры. Так можно заставить ежа раздеться. А тут ещё последует целый коллектив, – Моника показала на плёнку.

Клиншов сделал полный оборот на своём стуле:

– Ставится жизненный опыт. Социальная и нравственная наука, наука вообще не должна бояться никаких выводов. Даже крайних.

Страницы