О Ленине (Из личных воспоминаний)

Печать и PDF
Публикатор: 
Опубликовано: 
1 мая 2010

Когда после выстрела в Ленина Доры Каплан выяснилось, что раненный диктатор вне опасности и среди приближённых его начались ликования, Троцкий пустил mot: «Мы всегда знали, – сказал он на каком-то собрании, – что у Ленина в груди металл». Троцкий вообще любит металлы – и не только благородные. Когда Керенский шёл на Петроград с казаками, Троцкий говорил, что это будет «ударом стали о железо». Часто повторял Троцкий и свои угрозы о «железных рукавицах».   

В данном случае, в применении к Ленину, Троцкий имел в виду, конечно, сказать по его адресу комплимент, восхвалив твёрдость души и металлическую силу воли Ленина. По правде сказать, Троцкий несколько переборщил. По части личного мужества, напр., умерший глава совнаркома не проявлял себя никогда ничем особенным. Пожалуй, Троцкий в этом отношении может похвастаться большим. Вообще личного героизма в Ленине не было заметно. Тем не менее выражение Троцкого о том, что в груди Ленина всегда был металл, может иметь некоторый смысл – приблизительно такой же, какой имеет известное выражение «медный лоб». Лоб у Ленина не был медным, своеобразные, но немалые умственные данные у него были, – но душа, сердце – у него действительно были медные. И всё то, что в нормальной человеческой личности вызывает обыкновенно живой, горячий отклик, всё это в груди Ленина ударялось, как о металл, давая тупой, безжизненный звук.   

Д-р Тобиас, изучавший сахалинских преступников, писал о них, что почти общим для всех них свойством является резко выраженное отсутствие чувства какой-либо жалости. Они просто органически не постигают, что это значит – жалость, сострадание, как можно интересоваться страданиями тех, кто попадается им в жертву.   

По-видимому, у Ленина было такое же органическое отсутствие чувства. Он от природы не был способен хоть в какой-либо мере проникаться переживаниями ближнего. В этом отношении он был абсолютно выхолощенным.   

Любопытное обстоятельство. Старший брат Владимира Ульянова (Ленина) – Александр был, видимо, полной противоположностью ему. Участвуя в организации покушения на Александра III, он сам вместе с двумя другими народовольцами вышел с бомбой на Невский, через который должен был проезжать царь. Сестра Ульяновых, М. И. Ульянова, в своих воспоминаниях о брате Александре (напечатанных в «Галерее шлиссельбургских узников») характеризует его, как глубокого идеалиста, человека, необычайно строгого к себе и готового беззаветно служить ближнему. Если это верно, то, по-видимому, в семейной карамазовщине Ульяновых Александр был на месте Алёши.   

Владимир Ульянов выявил другие свойства. Во всяком случае, судьба, наделив Александра горячим сердцем, исчерпала все ресурсы чувства, отпущенные ею для братьев Ульяновых, – Владимиру не досталось абсолютно ничего. И в груди у него оказался «металл».   

Ходит немало рассказов и анекдотов об этом ленинском «металле».   

Ещё в первые месяцы после октябрьского переворота, когда Ленин жил в Смольном, передавали такой случай. У жены Ленина, Н. К. Крупской, заболела опасно мать. Её привезли и поместили в «покоях» диктатора, в Смольном. Положение старушки ухудшалось, и г-жа Крупская не отходила от постели больной. Однажды муж стал уговаривать её пойти отдохнуть. Та не соглашалась. Наконец, уступая его настояниям, она сказала, что уйдёт, если он обещает ей немедленно же позвать её, как только увидит, что для больной это необходимо. Ленин обещал: «Непременно позову, если больной нужно будет тебя». Г-жа Крупская ушла, а Ленин устроился со своими бумагами около больной.   

Когда через некоторое время Крупская вошла в комнату матери, она увидела, что с больной произошла перемена. Подбежав к постели, она поняла, что мать умерла.   

– Она умерла? – воскликнула Крупская.   

– Да, уже полчаса назад, – следовал спокойный ответ от Ленина.   

– Что же ты не позвал меня? Ведь ты же обещал это?   

– Я обещал позвать, если больной что-либо понадобится. Но ей ничего не понадобилось.   

И Ленин не понимал, что же от него требовалось в данном случае.   

В декабре 1917 г. в Петербурге произошло известное убийство группы молодёжи – братьев Ганглез (французов по происхождению), совершенно неизвестно, за что арестованных каким-то матросом. Когда их привезли в Смольный и спросили Ленина, что с ними делать, он ответил:   

– Да, я не знаю. Впрочем, если это контрреволюционеры, то я ровно ничего не буду иметь, если их расстреляют.   

После этого ответа, молодых людей подвезли к амбарам у Александро-Невской Лавры, поставили к стенке и – прикончили.   

Тогда ещё можно было протестовать против подобных деяний. Даже в газете Горького «Новая Жизнь» печатались заявления, содержащие возмущение «ненужными зверствами». По делу Ганглез началось расследование, причём Бонч-Бруевич допустил участие в расследовании представителей общества – двух присяжных поверенных. Эти лица могли констатировать, что несчастным жертвам не было предъявлено никакого обвинения, что они были абсолютно вне всякой политики, а арестовал их матрос по какому-то дикому – обычному в то время – наитию. Их, вероятно, в конце концов отпустили бы с миром, как это бывало со многими, если бы – если бы не слова Ленина, брошенные им мимоходом:   

– Впрочем, я ничего не буду иметь против, если вы их расстреляете.   

В «Новой Жизни» было помещено потом письмо этих участников расследования (фамилию одного мы запомнили: это прис. пов. Трубчинский), которые утверждали: если б не слова Ленина, прозвучавшие для матроса «директивой», – никакой трагедии не было бы.   

Ленин не только не счёл нужным ответить на это письмо, но выразил изумление, почему его беспокоят по такому мелкому поводу…   

В 1906 году Ленин жил в Петрограде на нелегальном положении. Тогда не было ещё формального разделения соц.-дем. Партии на большевистские и меньшевистские организации, и с.-д. комитеты – районные и местные – были общими, имея в составе своём и большевиков и меньшевиков. Поэтому, заседание комитетов почти всегда были бурными: обе фракции боролись за влияние и власть.   

Такой же смешанный состав с.-д. комитета был и в районе за Невской заставой. В этом районе была чайная «Союза Русского Народа». В ней собирались «дружинники» из чёрной сотни, которые терроризировали местное рабочее население. Вечером, когда чайная была полна постороннего народа, в окно была брошена бомба, которая произвела страшнейшие опустошения. Жертвой взрыва сделалось много случайных посетителей. Когда выяснились эти потрясающие подробности преступления, в с.-д. комитете за Невской заставой разгорелся спор. Меньшевистская часть комитета была возмущена и внесла предложение о выражении порицания товарищам, совершившим это преступление. Поколебались и некоторые из большевиков. Можно было ожидать, что порицание будет вотировано. Но на решительное собрание прибыл за Невскую заставу сам Ленин («тов. Карпов») и произнёс громовую речь против «сентиментальных» меньшевиков.   

– Лес рубят, – щепки летят, – формулировал Ленин своё отношение к событию, и потребовал резолюции, выражающей благодарность товарищам, совершившим подвиг своим «геройским» поступком.

И эта резолюция была принята.   

Мог ли Ленин ненавидеть?   

Едва ли, – до такой степени он был чужд чувств. Его хватало только на хихиканье, – недоброе, неприятное – такое же, каким было его полемическое остроумие, всегда грубое, плоское.   

Пишущий эти строки имел случай познакомиться с Лениным, когда он возвращался из Сибирской ссылки. Проездом в Петербург, он остановился на несколько дней в Самаре. Ссылка оказала на Ленина превосходное действие: он производил впечатление здорового, бодрого, цветущего мужчины.   

– Ничего, жилось недурно, – рассказывал Ленин. – Эту зиму в Красноярске на коньках катался – для здоровья.   

Вообще о своём здоровье Ленин, видимо, всегда заботился. Он рассказывал нам, что, сидя в доме предварительного заключения, он каждый вечер и каждое утро отбивал по сто земных поклонов.   

– Для здоровья, – вместо гимнастики.   

Ленин, отбивающий в тюремной камере земные поклоны, это, конечно, картина. И тогда, когда он нам рассказывал об этом, – нам она показалась немножко курьёзной…   

Здоровья он всё-таки этим не спас…   

Приезд Ленина в Самару вызвал, конечно, сенсацию. Его собрались почтить все местные социал-демократы (по большей части ссыльные или жившие под надзором). Злобой дня в это время среди соц.-демократов было выступление так наз. «экономистов», т. е. сторонников исключительно экономической борьбы рабочего класса без попыток политического характера. Много толков вызвал некий литературный документ, ходивший по рукам среди с.-р. И называвшийся «Credo». Автором его была Е. Д. Кускова, которая за несколько месяцев перед тем также приезжала в Самару и вызвала там горячую дискуссию.   

Когда В. Ульянову-Ленину рассказали об этих спорах и передали взгляд Е. Д. Кусковой (может, в несколько утрированной форме) о том, что в настоящий момент красное знамя следовало бы временно свернуть, – глаза у Ленина ещё более сузились, стали злыми и властными, и он резко прервал своего собеседника словами:   

– И вы продолжали даже после этого разговаривать с нею?   

Через некоторое время после этого мы встретились с Лениным в Петербурге на маленьком собрании в квартире А. М. Калмыковой. Помнится, кроме Ленина тогда присутствовали ещё П. Б. Струве и покойный В. Я. Яковлев-Богучарский. Ленин расспрашивал о настроениях заграничных соц.-демократов-эмигрантов, и А. М. Калмыкова начала с огорчением рассказывать, как нетерпимо относится Г. В. Плеханов к новым течениям среди марксистской молодёжи. Ленина это огорчение Калмыковой, видимо, раздражало.   

– Он (Плеханов) не спорит, – продолжала Калмыкова, – а играет с ними, как кошка с мышками.   

– Ну-с хорошо, – прервал её Ленин, – прослушав апологию мышек. Довольно!.. – И он зло и презрительно хихикнул, а рассказчица сконфузилась.   

Вскоре он уехал заграницу и показал своими действиями, что Плехановская нетерпимость – детская забава сравнительно с той нечаевщиной, которой одержим был сам Ленин.