О Гапоне: страница 3 из 4

Публикатор: 
Опубликовано: 
19 июня 2014

Неужели так значительна была революционная пропаганда среди масс и рабочих в частности, и как это десятки и сотни глаз охранной полиции пропустили эти 10 дней, в которые, подобно пожару, возбуждение захватило весь рабочий Петербург? Вот вопрос, который приходил и приходит в голову каждому, кто хочет дать надлежащую оценку моменту.

Пропаганда, конечно, велась и гнездилась в организме рабочих союзов и организаций в той же мере, как в любом человеческом организме микробы холеры, тифа и т. п. Но ведь и положение рабочих было ужасающее – и если теперь оно заставляет желать многого, то в ту пору, оно представлялось чем-то неописуемо бедственным.

В одну из моих случайных бесед с Гапоном, после утомительного дня его пропаганды, кажется 5 января, он заметил, что устроить революцию в России в сущности не так трудно; но, конечно, только при посредстве огромного капитала; стоит только в фабрично-заводском районе Москвы и под Москвой всем фабрикантам согласиться повысить заработную плату вдвое, продержаться в таком положении 3 – 4 месяца и когда в этот район прибудут из деревень привлеченные повышенным заработком рабочие – тогда объявить всем сразу расчет. А затем направить их пешком на Петербург. Эта армия пролетариата, голодная и озлобленная, переломав и истребив все по пути, разгромит и столицу – ибо никакое войско не в состоянии будет ей противодействовать. «Но для этого нужно дерзать», – закончил Гапон, – «а у нас никто не дерзнет» …

Подобная мысль могла родиться у человека, который наблюдал близко нищету рабочего люда, его беспризорность и духовную забитость, а ведь это был и есть тот подлинный русский народ, о преуспеянии которого принято распространяться в казенных бумагах и который составляет основу государственную и укрепу власти. Ясно, что без какого бы то ни было участия пропаганды и даже при довольно пассивном отношении с-дкской партии [6] к рабочему движению – оно развертывалось естественно и приняло к 9 января стихийную форму исключительно на почве улучшения шкурных интересов.

Забастовки на других заводах, последовавшие после путиловской, были обусловлены с одной стороны чувством солидарности с товарищами, но главное – интересом к проповеди Гапона, сулившей им реальное улучшение быта, причем он грозно, подобно Савонароле, требовал и заклинал – и весь народ громогласно повторял вслед за ним в собраниях эту клятву – не прикасаться к спиртным напиткам, не иметь при себе оружия, даже перочинных ножей и не применять грубой силы при столкновении с властями. С другой стороны, эти забастовки были неизбежностью, как нечто долго назревавшее, готовое прорваться при малейшем благоприятном условии. И до чего велико и благородно было это движение масс, видно из того, что при обысках уже убитых во время шествия рабочих – ни у одного не было найдено признаков вооружения, ни один не был пьяным, а многие, оказалось, постились перед этим.

Охранная да и общая полиция, конечно, были осведомлены в общем о перипетиях движения. Но если с несомненностью и единодушно установлено теперь то, что крайние партии не предвидели не только исхода 9 января, но не учли и самой возможности шествия, то в такой же степени с достоверностью можно сказать, что и охрана проглядела события и, возможно, опускала их: ведь только в дни смуты, всеобщего возбуждения и неясности политического положения в стране могут выдвигаться и фигурировать те служилые элементы, которые обычно стараются быть спрятанными в тени и выжидать событий.

Охранная полиция, попросту говоря, бездействовала, ибо не верила в возможную грандиозность манифестации, какая разразилась, и в то же время хорошо учитывала свою выгоду и выслугу от подавления частичных выступлений. Я утверждаю, на основании личных наблюдений, что полиции ничего не стоило арестовать того же Гапона во время его переправы из отдела в отдел к рабочим, во время его отдыха в трактирах 3-го разряда, куда он заезжал с нами пить чай, не появляясь дома; наконец, предупредить шествие, задержав его главнейших помощников, через посредство которых он поддерживал сношения с массами.

Но давно известно, что у нашей охраны при огромных затратах на нее, нет людей бескорыстных, и кадры ее переполнены людьми алчными и карьеристами – и это наряду с отсутствием прямых и твердых убеждений у ее состава, меняющегося вместе со сменой министров и их взглядов, делает ее самым опасным элементом для государственной безопасности и охраны порядка. На истории Гапоновского движения рабочих можно проследить и проверить точность подобного вывода.

Не только 7-го января, но и к вечеру 8-го Гапон сомневался в возможности шествия. 7-го янв.<аря> он, заявляя лично мне о крайнем своем переутомлении и усталости, сказал: «Ну, а что будет, если никто не пойдет?!» Эта мысль его сильно волновала. Но чтобы не ослабить впечатления в массах, не оставить без поддержки и держать их психологию в напряженности, он неутомимо объезжал отдел за отделом и вел беседы.

7-го вечером в помещение Петерб.<ургского> Агентства на Галерную явился рабочий Казнаков с адъютантом Гапона, Кузиным, и принесли план Петербурга с разметкой тех улиц, по которым предполагалось шествие. Мне это было необходимо для того, чтобы заранее распределить корреспондентов на места происшествий. Кроме того, Гапоном и рабочим движением необыкновенно интересовались за границей, Агентства Вольф И Рейтер засыпали запросами по этому поводу своих корреспондентов, и наше правительственное агентство, не имея возможности использовать всего обильного материала по вопросу о рабочем движении и начинающейся смуте, отсылало за границу большинство сведений, не без того, чтобы не муссировать их. Выходило в итоге, что заграничная печать была осведомлена полнее нашей, и, главное, представляла движение иным, чем оно было на самом деле.

Рабочие прежде всего быстро согласились изменить в частях намеченный маршрут, а именно, для удобства Гапон должен был двинуться не от Нарвской заставы, как это оказалось впоследствии и куда он был силой доставлен утром 9-го января, чтобы не погубить шествия, а по плану, сохранившемуся у меня и до сих пор, должен был примкнуть в облачении и с крестом в руках на Полицейском мосту и отсюда уже вести толпу ко дворцу. Тогда же я видел и оценил воодушевление рабочих, с каким они чисто по-детски мечтали о грандиозности шествия и в то же время открыто передо мной высказывали опасение, что он не будет удачным – «Не соберется народ». «Народ у нас неподвижный и недоверчивый», – говорил Кузин и его в этом поддерживал Казнаков.

«А полиция не помешает?» – интересовался я…

«Как можно мешать, если к Царю пойдем»… – отвечали твердым тоном оба видных руководителя тогдашних событий – ибо в их руках сосредоточены были маршруты и даже самый час выступления, который был неодинаковым для разных мест и отделов рабочих.

Вечером 8-го я с Кузиным посетил Гапона, увезенного из его квартиры на 4-й этаж одного из домов по Измайловскому проспекту. Он был простужен, весь лихорадочно трепетал и пил без конца воду с лимоном, либо квас. Тут он был один, накануне, так сказать, генерального сражения за свою будущую славу, как вождя и демагога. И в долгих речах, отрывистых и, как всегда, не внушительных, когда он не стоял перед толпою, – он жаловался на отсутствие помощников с организационными способностями, на свое одиночество и на возможность неудачи шествия, назначенного на 9-е января. Он плохо верил в то, что рабочие сдвинутся с места. – «Полиция уже начинает принимать меры, – сказал он, – и может воспрепятствовать, а у нас народ слабый – отвалится и пойдет в кабак».

Но у самого него уже не было отступления. И, кажется, в этот день единственно, во что он хотел искренне верить и чего истинно желал – это чтобы какие бы ни было внешние силы не помешали осуществлению плана, который был фантастичным и не имел под собой абсолютно реальной почвы, ибо учесть значение и активность масс, приходивших слушать призывы Гапона к мирному и бескровному отвоеванию прав труженика рабочего, не мог никто и меньше всего он сам. С другой стороны, Гапона неотступно охраняли и берегли те его приверженцы и сторонники, для которых отказ Гапона от выступления был бы равносилен гражданской смерти целой организации. Все они, окружая его немногочисленным, но плотным кольцом, не выпускали его из своих рук и из строгого надзора.

Два акта последнего дня характеризуют Гапона и положение дел. Первый – это письмо его, адресованное Государю. Краткое и выразительное, написанное на листе обыкновенной почтовой бумаги, стройным, как и сам Гапон, почерком, оно составлено было накануне 9-го января, в моем присутствии и 2-х помощников и соратников Гапона. Я взял черновик этого письма с подписью Гапона и его помарками себе на память и подарил ныне покойному князю Н. В. Шаховскому – оно находится в его бумагах и когда-нибудь будет воспроизведено мной полностью, с факсимиле [7].

________

 

Трудно сказать, что испытывал Гапон при обращении к Государю, к которому он осмелился писать запросто на Ты, хотя и в почтительном тоне, но несомненно, что посылка подобного письма, да еще через рабочего, который, как мне сообщили впоследствии, был арестован в пьяном виде где-то в Царском, когда он упорно, а может быть, с рассчитанным скандалом, добивался видеть Царя непосредственно – этот акт нельзя считать разумным. Но я думаю, что это были судорожные движения растерявшегося человека, который закружился в вихре событий. Гапону нужно было сохранить лицо перед окружавшими его, приходилось поддерживать веру в легенду, получившую, вероятно, не без его ведома, распространение, о том, что Государь обещал приехать в Петербург и выйти к народу из Зимнего Дворца. Поэтому содержание письма Гапону приходилось сводить к почтительному напоминанию о необходимости подобного шага со стороны Государя.

С другой стороны, оставшись наедине со мной и зная, что я имел намерение быть у Шервашидзе, личного секретаря Государыни Марии Федоровны, Гапон стал упрашивать меня самым настойчивым образом ехать к нему немедля и представить все положение дел угрожающим и повлиять на то, чтобы не было никаких насилий со стороны полиции и народ мог увидеть Государя, которому Гапон лично и в почтительных выражениях передаст верноподданнические просьбы и «тогда вся площадь перед дворцом всколыхнется, как один человек, увидя эту картину общения Царя и его народа». Но закончив эту речь, Гапон остановился в некотором раздумье: – «Скверно, убийственно будет, – сказал он, если не окажется народа в шествии и на площади». Он сомневался и боялся.

Вечером 8-го янв.<аря>, оставив Гапона, я был у кн. Шервашидзе и застал его готовым к отъезду в театр с супругой. На беглые замечания по поводу текущих событий и между прочим относительно гапоновского движения, он полупренебрежительно заметил, что если попы начинают делать политику, тогда хорошего ничего быть не может и что тем не менее никакого значения вся эта шумная эпопея не имеет – никто из рабочих никуда не пойдет по имеющимся в сферах от охраны донесениях, что полиция разгонит толпу – «Холод не шутка, да и голод также», – заметил князь, торопясь. По всему было видно, что в сферах царила полная уверенность в ничтожности движения и ему придавалась окраска обычного уличного скопления народа в праздник, с чем можно было бороться простою нагайкой и нарядами городовых.

Чтобы довершить характеристику эпопеи, имевшей столь трагический характер и решающее значение для политического строя России, добавлю, что на проезд гапоновскому курьеру, отправленному с письмом к Властителю полумира, мне пришлось выдать за счет средств Петербургского Агентства 25 рублей: те материалы, которые добывались мной для Агентства через этих сподвижников Гапона, стоили подобной суммы. Посланец получил деньги в помещении Агентства под расписку и исчез во мраке ночи, с тех пор бесследно, в то время, как секретарь Гапона, Кузин, напомнил о себе: оказывается, после событий он был выслан на родину и долго осаждал меня письмами из деревни, прося на помощь по 3 рубля, обращаясь ко мне даже в провинцию, куда я уехал в середине января 1905 года.

Эти цифры достаточно красноречивы, чтобы понять, что даже ближайший сотрудник Гапона в охране не состоял и кормился скудно.

________

 

Когда начинают вспоминать о Гапоне и делать восторженно преувеличенную оценку его личности и планов, то становится понятным, до чего мы не умеем проникать в содержание и суть массовых движений и стихийного протеста народа. Гапон – жалкая, бесцветная, юркая, честолюбивая фигура, случайно выброшенная наверх в крутившемся вихре событий. Окружавшие его – случайные люди – ничтожество, то охваченное верой, как эти описанные мной рабочие, то расчетливо наглые дельцы, как Матюшенский и Бродский. Но есть то, что представляется величественным, подобно гневному морю, и музыкальным, как немолчный призыв к свободе – это движение народной души. Оно вылилось тогда в своеобразную и с печальным финалом форму по вине не Гапона, а тех, кто призван наблюдать за движением народных масс и сменой их настроений.

Гапониада, если в ней разобраться детально, глубоко поучительна.

Она говорит нам открыто, что исторических личностей из народа у нас не было и нет; что власть, пассивно относившаяся к событиям, никогда не имела таланта и чутья, чтобы предотвратить их или хоть использовать; что органы охраны и полиции по обыкновению продажно-пассивны; что интеллигенция во всех подобных выступлениях может и будет играть самую ничтожную роль, и, наконец, что стихийное движение масс в России всегда способно принять такие неожиданные и грандиозные формы, жалкой тенью и слабым подобием которых является шествие 9-го января.

Страницы