О Гапоне: страница 2 из 4

Публикатор: 
Опубликовано: 
19 июня 2014

В печать впервые проникло через Пет. Тел. Агентство сведение на другой день о сходке рабочих и сущности приведенного постановления. Но до чего никто из лиц, прикосновенных к тогдашнему рабочему движению, не верил в подвижность рабочих масс в Петербурге, видно из того, что и Гапон, и Архангельский в беседе со мной после собрания со скорбью отмечали совершенную инертность рабочих. Действительно, на этом собрании, где присутствовало не более 150 человек, было столько подвыпивших и буянов, что их приходилось сдерживать резкими окриками, которыми в совершенстве владел только Гапон. Газеты привели «резолюцию» в отделе хроники, но на печать она не произвела впечатления.

Дня три спустя, неожиданно меня посетил на квартире покойного критика А. И. Введенского, где я жил, Гапон, который заехал ко мне для переговоров относительно устройства чтений по русской истории и литературе на фабриках и заводах Петербурга при отделах «СПБ общества фабричных и заводских рабочих». Это свидание, длившееся свыше трех часов, причем в соседней комнате находилась жена Введенского, интересовавшаяся «посмотреть» на красавца-священника, слух о котором распространялся в столице, – является характерным. Прежде всего с той стороны, что Гапон в эту пору, которую считают «подготовительной к революции», посвятил так много времени на обсуждение такого вопроса, который практически лишен был какого бы то ни было значения. Если бы этот вождь революции, каким его привыкли считать, был уверен в предстоящем движении масс, – то для него не было смысла вести упорное обсуждение вопроса о просветительных чтениях. Тогда, когда знают и чувствуют, что через два-тря дня ураганом будет сметено все, тогда не возвращаются настойчиво к мысли о публичных чтениях, как единственном средстве объединить и подчинить себе рабочую массу, увлечь ее и сосредоточить около одного центра – самого Гапона.

Дело в том, что об эту пору во влиянии на рабочих с Гапоном конкурировал пом.<ощник> прис.<яжного> пов.<еренного> не то Финкель, не то Финкельштейн. И Гапон ребячески высказывал мне во время этого разговора неудовольствие по этому поводу, проявляя столько ненависти к еврейству и его способностям все захватить и использовать, что я, вглядываясь в смуглую кожу лица, восточный нос, тонкие выразительные губы и облик, напоминающий Христа с известной картины Семирадского «Христос у Марфы», был твердо уверен, что Гапон сам еврей или из евреев: до того открыто, грубо и резко поносил он еврейство, что делают все, кто старается откреститься от своего недавнего прошлого. Останавливаясь на Финкеле, который оказывал рабочим бесплатную юридическую помощь и параллельно с этим подрывал доверие к Гапону, последний видел единственный путь противодействия ему – частое свое выступление в собраниях рабочих, куда их можно было привлечь под предлогом чтений и развлечений.

________

 

Из этого же свидания первого, самого сильного и почти исчерпывающего, я вынес впечатление, прежде всего, что Гапон не оратор. Он объяснялся так медленно и невразумительно, ища выражений и, по-видимому, не имея определенной мысли, что было скучно. Поражала его красивая внешность, некоторое природное изящество этого человека, но и полчаса беседы с ним были достаточны для того, чтобы вынести полную и бесповоротную убежденность в том, что у этого человека нет ни одной серьезной, продуманной мысли, нет ничего, определенного даже в таком простом деле, как организация чтений – где, как, что нужно было читать, какая аудитория могла быть передо мной, всего этого я никак не мог выяснить. И сам Гапон не представлял себе этого; он, очевидно, привык выслушивать чужие мысли, рассматривая чужие планы, выдавать за свои, и единственно, чем интересовался всегда – это тем, чтобы слыть инициатором, стоять впереди всех.

После трехчасового разговора, тем более мучительного, что я в Петербурге появился недавно, рабочих сфер не знал и даже об организации «Общества рабочих» ранее слыхал отрывками – я пришел к твердому убеждению, что никакого серьезного влияния Гапон на рабочих иметь не мог, с Финкелем тягаться ему было безуспешно, а принимать чтения за свой счет я не имел причин; между тем средств у «Общества рабочих» оказывалось до крайности мало, так что мне представляется несомненным, что охранное отделение, если и подкармливало Гапона и отделы, то скудно, и львиную долю ассигновок распределяли между собой тогдашние Кулябки [4], в распоряжение которых бесконтрольно ассигнуются крупные суммы.

Но 3 января, неожиданно для всех, а я думаю, что и для самого Гапона, разразилась забастовка 12 000 путиловских рабочих, а с 7-го поднялись рабочие Невской Ниточной мануфактуры Екатерингофской бумагопрядильни и др.<угих> заводов и фабрик, расположенных в Петербурге. Теперь этому движению, в связи с предшествующими проявлениями политического недовольства, придают значение революционного с глубоко продуманным планом какого-то неведомого и сильного штаба. Но те, кому удалось присутствовать, подобно мне, на собраниях в скромной, даже жалкой из трех комнат квартирке Гапона на Центральной улице, слушать по целым часам бестолковые рассказы гапоновских секретарей относительно того, что делается среди масс, и подобно Гапону, который с воспаленными глазами от недосыпания и возбуждения, вслушивался в сообщения о том, как ему не доверяют, как у него отнимают пальму первенства и как влияние его сводится на нет, – те знают, что никакого штаба и никаких определенных планов действия у Гапона не было. Начиная с 1 января, к нему являлись случайные люди, которые отнимали у этого умело скрывающего свою растерянность, отсутствие знаний и программы человека все его время. Его побочная жена, почти девочка – пылкий роман Гапона – просиживала целые дни, запершись в маленьком чуланчике-комнатке, тут же рядом с комнаткой, где царил шум, сменялись посетители и пивные бутылки, было накурено и томительно. В конце концов Гапона по чьему-либо предложению внезапно одевали, куда-нибудь везли и также случайно и неожиданно привозили назад. Им пользовались в ту пору, как именем, хотя таким, под которым одинаково можно было провезти и революционный, и охранный груз.

________

 

Обаяние рясы, всегда у нас сильное –вспомните Илиодора или Восторгова, еп.<ископа> Гермогена или Никона – у Гапона подкреплялось его индивидуальной чистоплотностью, простотой обращения со всеми, кто к нему обращался, и готовностью последовать совету любого, кто представлялся для него авторитетным или мог быть таковым. Это вернейшее средство уловления сердец в массах, будь оно в соединении с умом политического значения и силы, – могло бы дать блестящие результаты. Но человек восторговского ума и небольшого опыта. Гапон не смог одолеть инерции окружавшей его среды, и, вечно изыскивая средства выдвинуться вперед, по необходимости вынужден был использовать таланты именно случайных людей, попадавшихся ему на пути.

Таким оказался и А. Матюшенский. В сущности, это не случайная фигура и не только тема для романа о русском Рокамболе, которые теперь издает в Сибири газету, это – типичная фигура Марата на русский лад. 10 – 12 лет тому назад он был выслан кн.<язем> Голицыным из Тифлиса за нахальный тон фельетонов, очутился в Баку уже в роли представителя рабочих, одной рукой ощупывая кассы рабочих, куда стекались по мелочам собранные, но крупные суммы, а с другой осведомляясь, сколько имеет местная охрана от бакинских крезов и петербургских Азефов. Буйный и с вызывающей, несколько разбойничьего типа осанкой, этот человек побывал и в Поволжье – сам В. Г. Короленко боролся с ним в Нижнем, как с неопрятным элементом в литературе, но успел только добиться того, чтобы Матюшенский выехал в Саратов. В Саратове он, Матюшенский, успел сменить даже Максима Горького, который писал там фельетоны под странным псевдонимом Иегудила Хламиды. Матюшенский занял авторитетную позицию в «Саратовском Листке», тогда гремевшем в Поволжье, в качестве представителя прогрессивных течений.

У Гапона в квартире он появился в начале января 1905 года с репутацией организатора рабочего движения, так сказать, боевого «генерала от революции». Но ничем активным себя не проявлял, за исключением постоянных посылок за водкой, – что заставляло Гапона нервничать, и прославил себя знаменитым обращением к рабочим от имени путиловцев. Этот манифест, приписываемый Гапону и сыгравший известную роль, прочитывался рабочими с рукописи, ибо средства для печатания его на каком-либо множительном аппарате у Гапона и его друзей не было – по крайней мере, я помню, как долго хлопотали о том, чтобы достать где-либо шапирограф, и бесплодно упрашивали меня помочь в этом деле печатанием манифеста на машинках Петерб.<ургского> Телеграфн.<ого> Агентства.

Нужно было приложить немало усилий для того, чтобы Матюшенский составил это обращение, где стали фигурировать уже требования об избирательных правах и обо всех свободах, впоследствии осуществленных. Великий мастер подать смелую мысль, сам Матюшенский упорно отказывался приняться за перо, и только настояние некоторых присутствовавших рабочих, по-видимому, искавших случая исчерпать открывшееся движение в интересах осуществления идей крайних левых, заставило этого «друга рабочих», как он себя именовал, приняться за перо и написать длинное-предлинное обращение, которое он пытался, однако, не оставлять в подлиннике в руках Гапона, ссылаясь на то, что охранка немедленно вышлет его вон из Петербурга, раз определится наличность его среди гапонцев.

Любопытно, как характеристика для оценки событий и самого Гапона, что он всячески отказывался принять текст воззвания Матюшенского и в особенности часть политическую с требованиями общего характера, – выходившую за пределы рабочих интересов экономического и бытового характера. Гапон находил, что все это способно испортить дело в глазах Правительства и вызовет репрессии, совершенно исключительные, а потому и нежелательные. И единственный раз за время наших частых встреч в ту пору, Гапон оказался определенным в своих суждениях и даже настойчивым. Но были какие-то силы, которые влияли и на него, и на Матюшенского. И воззвание-манифест были переписаны и прочитывались 6 – 7-го и 8-го янв.<аря> от имени Гапона на предварительных собраниях рабочих, куда вслед за тем являлся и сам Гапон.

________

 

Всегда и всех интересует вопрос, в чьей власти находился Гапон, начиная с первого дня, когда была прямо поставлена резолюция о забастовке рабочих Путиловского завода, и вплоть до 9 января – служил ли он охране революции? Я решаюсь высказаться определенно: ни там, ни тут Гапона не было. Ни одной минуты он не оставался в одиночестве; всегда был под охраной и надзором его секретарей или посторонней публики и решительно был поставлен в невозможность использовать свои отношения, если бы они были – к охранному отделению или революционным штабам – которых он боялся, без того, чтобы кто-либо не заметил или не учел этого.

Напротив, отдавшись всецело общему возбуждению, которое независимо ни от кого превращалось в подобие вихря, Гапон крутился в нем и испытывал наслаждение от этого стихийного процесса, где, как ему казалось, он занимает выдающуюся роль. Только этим и можно объяснить его неутомимую тогдашнюю деятельность: с утра и нередко до глубокой ночи он выступал с речами в отделах СПБ. Союза рабочих, по окраинам; говорил вдохновенно, мастерски, но шаблонно, когда оцениваешь его речи теперь, после всей вызывающей литературы и публицистики с 17 октября 1905 г. [5] Правда, он не повторялся, импровизировал свои обращения – на трибуне этот скромный, застенчивый и пытливо осматривавший собеседника человек, – превращался в настоящего оратора, способного увлечь самых требовательных слушателей; без запинки произносил целые протестующие тирады против засилья бюрократии, властности министров, их невнимания к истинным нуждам народа.

________

 

Если бы мне пришлось исчерпать настоящую тему с другой стороны, а не со стороны только оценки личности Гапона, а движения масс, то я с увлечением бы остановился на описании этого величественного, бурного и клокочущего, как море, людского потока, какой мне пришлось наблюдать.

На собрании в тесные помещения отделов Союза рабочих являлись даже любопытствующие англичане-корреспонденты, немцы; один день повсюду за Гапоном ездил какой-то пастор, приходили иногда и православные священники. И все уходили, потрясенные впечатлением не от ораторского искусства Гапона, не от его смелых обличений, но от общей гармонии проповеди протеста против забвения народных интересов с этим серым забитым народом, истощенным, жалким, призванным оставаться в роли раба у предпринимателей капиталистов, по преимуществу иностранцев.

Речи Гапона, несмотря на сильную окраску протеста, при всей их искренности и вдохновенности, были по существу строго консервативными. Он все сводил к необходимости поднять борьбу против капитала, а капитал представлялся рабочим и самому Гапону в виде иностранцев и инородцев. Он поносил министров и властей, но неизменно заканчивал советом к рабочим обратиться к Царю-Батюшке и сказать: «Царь Ты наш! Посмотри, как мы страдаем, убери негодных представителей власти и твоих передовых помощников и помоги нам». Как видите, это было так далеко от дерзостных покушений на прерогативы власти и даже от мысли о насущном и необходимом.

По 2 – 3 тысячи человек скапливалось у помещения отделов и ждали по 4 – 5 часов под открытым небом, на сильном холоде приезда Гапона, который запаздывал и задерживался от того, что приходилось в каждом отделе пропустить 5 – 7 смен, ибо помещения не допускали большого количества слушателей, стоявших как в церкви, вплотную, плечом к плечу, причем иные оставались по нескольку раз для того, чтобы яснее постигнуть всю мудрость откровений смелого священника. В собрания шли с благословением, ибо впервые народу открывалась в простых словах политическая мудрость – да перспектива добиться своих прав, обратившись к самому Царю непосредственно, была слишком заманчивой.

Вот почему так увлекались Гапоном: он выступал в рясе с крестом. Он говорил так смело, как никто до тех пор; значит, предполагалось, имел право на это. Он предлагал средства к улучшению быта рабочих – и исстрадавшаяся масса верила, ибо мы всегда готовы верить, что выйдем когда-нибудь из цепких лап ужаса, нищеты и духовной тьмы. Но верил ли сам Гапон в возможность всего того, к чему он призывал?

Мне кажется, что эта массовая наэлектризованность поднимала его самого, точно волна. На высоту, где он захлебывался от восторга – ибо активность и подвижность в каком бы то ни было направлении составляли характерную особенность самой натуры Гапона. Вероятно, как и Жанна д’Арк, он считал себя тайным избранником судьбы, и ему рисовалась упоительная картина шествия во главе масс по направлению к Зимнему Дворцу. Он видел осуществление обуревавших его мыслей – почувствовать благородное пожатие руки Северного Властелина и услышать победное «ура» десятков тысяч рабочих, за которыми полилась бы и интеллигенция. В форму крестного хода – этого высшего проявления общности и общественности русской деревни – облек дерзкий поп свой покорный протест: иного ничего и не могла представить себе простодушная и незатейливая фантазия провинциального батюшки.

Но на этот путь Гапон вступил не сразу, а постепенно, по мере того, как разертывались события. В первых своих речах к рабочим, после объявления путиловской забастовки, которая удалась на славу и таким образом шла в подкрепление постановлений памятной резолюции в василеостровском отделе. Гапон останавливался лишь на мысли подать Государю челобитную от имени всех рабочих с изъяснением их нужд. Несколько позже к этому прибавились политические требования и мотивы; в следующие дни он поддерживал в своих речах возможность представить челобитную Царю через посредство депутации от рабочих, но во главе с самим Гапоном. По мере того, как среди рабочих вырастало воодушевление, он, воодушевленный, сам начинал думать и призывать к шествию всех рабочих ко Дворцу крестным ходом…

И массам был понятен и близок сердцу этот психологически народный шаг, о практических последствиях которого никто не думал.

________

Страницы