Моя сестра Марлена. Из мемуарного цикла «Повторение пройденного»

Печать и PDF
Опубликовано: 
12 августа 2010

Воспоминаниями Ф. Д. Рахлина альманах «Тредиаковский» открывает юбилейную серию публикаций, посвящённых жизни и творчеству М. Д. Рахлиной (1925 – 2010) и приуроченных к 85-летию со дня рождения поэта, писателя, переводчика и мемуариста.

В рубрике «Лирический герой» помещена подборка стихотворений М. Рахлиной, в которую включены два не опубликованных ранее стихотворения, а также несколько её переводов на русский язык стихотворений украинского поэта В. Стуса. Стихотворные тексты сопровождаются уникальными аудиозаписями чтения стихов в авторском исполнении, осуществлёнными по инициативе А. Савранской в 2006 г.

Рубрику дополняет аналитический материал: статьи (О. Рогачевой, Л. Бельской), рецензии и отклики на творчество М. Рахлиной (М. Тверского-Ямского, М. Хейфеца), мемуарные очерки харьковчан С. Шелкового и М. Красикова (написанные специально для «Тредиаковского»), воспоминания Ф. Рахлина «Моя сестра Марлена», которые приводятся ниже. Публикации содержат уникальные фотоматериалы из домашних архивов Захаровых и Рахлиных.  

Творчество М. Рахлиной получило высокую оценку современников: Л. Аннинского, В. Кузнецова, А. Кушнера, Ю. Нагибина, Л. Озерова,  С. Рассадина, Д. Самойлова, М. Таривердиева, Б. Чичибабина и др. Часть писем из обширного эпистолярного наследия М. Рахлиной от известных деятелей литературы и культуры, сопровождённые уникальными снимками рукописных и машинописных автографов, впервые публикуются в рубрике «Ретроспектива» с любезного разрешения сына М. Рахлиной, Е. Захарова, который подготовил материалы к публикации и сопроводил их ценными указаниями и комментариями.

«Тредиаковский» выражает благодарность Е. Е. Захарову и Ф. Д. Рахлину за возможность публикации и подготовку материалов для альманаха.

Редколлегия

 

 

МОЯ СЕСТРА МАРЛЕНА

(Из мемуарного цикла «Повторение пройденного»)

Единственному родному брату   

Мой любимый, мой маленький брат!

Странно это тебе ли – не странно,

и ты рад ли тому иль не рад,

а живём мы с тобой – в разных странах.   

И что можно об этом сказать?

Ничего не скажу, умолкаю,

лишь промолвлю, закрывши глаза:

«Вот беда приключилась какая!».   

Марлена РАХЛИНА

(Из книги стихов «Октябрь, на июль похожий», 2000) 

 

О своей родной сестре Марлене я почти никогда не писал как о поэте. Выносить оценки, даже просто обсуждать качество и масштаб творчества писателя – не дело его родни. Правда, в моей книге «О Борисе Чичибабине и его времени», написанной в 1997, а изданной в 2004 г., главы первая и предпоследняя посвящены их (Бориса с Марленой) «студенческому роману», переросшему в полувековую творческую и человеческую дружбу, даже семейную, но и там я старался воздерживаться от эмоций, оставляя таковые читателям.   

Однако творчество – хорошее оно или плохое – есть факт. А потому и эти мемуарные заметки прошу рассматривать как «очерк нравов» пережитого нами времени. Несколько моих не придуманных рассказов, составивших неизданную пока книгу «В стране Гергесинской», были напечатаны лет пять-шесть назад в «Окнах» – литературном еженедельнике тель-авивской газеты «Вести».   

Сестрёнка моя начала писать стихи с детства. Я младше её на пять с половиной лет. Когда в 1939-м пошёл в школу, она была уже семиклассницей. Помню такие её школьные стихи – эпиграмму на учителя ботаники Гречку (уж таково было совпадение фамилии со специальностью):   

 

В нашей школе лесенка –

Сорока ступенек.

В нашем классе Греченька –

На головке веник.

Как взойду на лесенку,

Как возьмусь за веник –

Полетит наш Греченька

С сорока ступенек!   

 

(Ни с каких ступенек Гречка не полетел, а, наоборот, даже возвысился, став после войны секретарём Облисполкома, – это его подпись стояла в публикуемых областными газетами «обязательных решениях» областной власти).   

Во время Отечественной войны мы, бежав от нацистов, попали в маленькую вятскую деревушку Содом (да-да! Именно так!). Мы приехали к тётке, эвакуированной в начале войны из Ленинграда в Кировскую область. Её здешний адрес стал нам известен в Харькове ещё в начале войны, и родители договорились, что он будет чем-то вроде ориентира и сборного пункта для семьи на случай военной неразберихи… Там, в конце 1941 или в начале 1942 года, прочли мы вслух в «Правде» знаменитый очерк журналиста П. Лидова «Таня» – о подвиге партизанки, московской школьницы Зои Космодемьянской, повешенной оккупантами. Они с Марленой были примерно ровесницами, и сестра задумала было уйти на фронт, но, во-первых, лет ей ещё не доставало до «призывного возраста», а, главное – медкомиссия (куда она, приврав, добавив себе пару лет, всё-таки обратилась) отбраковала её за близорукость… Отец также оказался на положении «отбракованного» из армии, но – за «политическую неблагонадёжность»: он числился у властей «троцкистом», был призван по ошибке (?!) в армию 23 июня на рассвете, без памяти был рад возможности доказать (с риском для жизни) свою большевистскую лояльность и преданность советскому строю, но когда в военкомате рассмотрели его бумаги – оставили «за кадром», не зная, куда приткнуть; уж он и нас отправил в бегство, а сам остался выклянчивать назначение на фронт, пока незадолго до сдачи Харькова немцам военком напрямик не объяснил ему, что «таких – не берём: у меня есть указание». И отправил в тыловой военкомат, предоставив «свободу выбора» Папа и назвал тот район, куда со старухой матерью и детишками была эвакуирована из Ленинграда мамина сестра – муж её, Шлёма, был призван на фронт и остался защищать город.  

Мы притащились в Содом, Свечинского района, Кировской области, совершенно не зная о папиной судьбе, и встреча с ним была для нас полной неожиданностью. И я, и сестра прибыли совершенно больные: я в дороге заразился корью и уже еле ходил, Марлена вообще ходить не могла: её поразила какая-то непонятная болезнь ног. Местный врач, выходец из Украины доктор Коваль мастерски установил диагноз: узловатая эритема. На ноги её поставили довольно быстро, но рецидивы прилипчивой хвори ещё бывали не раз…    

Ближе к весне Марлена упросила отца взять её с собой в уральский город Златоуст, куда он возвращался в свой проектный, эвакуированный из Харькова, институт «Гипросталь»… Мы с мамой прибыли уже поздней осенью. Сестра ещё с весны устроилась там на металлургический завод в химлабораторию сталелитейного цеха, а с нового учебного года, договорившись работать только во вторую или третью смены, с утра стала посещать школу – обычную, «детскую»: для взрослых там школы не было. Так и окончила девятый класс. Спала урывками, и для меня слова известной песни «День Победы»: «Дни и ночи у мартеновских печей не смыкала наша Родина очей» – наполнены вполне конкретным смыслом! (Тем более, что и хозяин квартиры, которую «уплотнили» нашей и ещё одной беженской семьёй, энергетик мартеновского цеха, дневал и ночевал на заводе… Да и родители наши работали, бывало, до ночи… Марлена потом училась и в десятом, перед этим в летние каникулы, уволившись с завода, окончила в Челябинске подготовительные курсы для поступления в институт, а позже получила там аттестат за десятилетку. Но умудрялась ещё и сочинять стихи!    

Одно из них принесло моей сестрёнке довольно-таки шумную (с поправкой на масштаб не слишком большого города) «известность» в кругу, во-первых, её соучениц-десятиклассниц, во-вторых, папиных и маминых сотрудников из «Гипростали». Полностью я его не запомнил, сестра впоследствии НИКОГДА нигде его не читала на вечерах и не включила ни в один из доброго десятка своих поэтических сборников, справедливо считая несовершенным и ученическим. Но в контексте моего рассказа оно мне кажется примечательным. Стихотворение называлось «Какая бывает грусть»:     

 

* * *   

Ночь.

Большая луна.

Скупые огни Златоуста.

А я сижу одна.

Мне очень, очень грустно.   

Сижу, сижу в тишине.

Встану, опять сажусь…

Самой непонятно мне:

откуда такая грусть?   

Грусть – это когда

вот так сидишь у окна

и думаешь, что не всегда,

но долго будешь одна.   

Грусть – когда нет друзей,

и некому рассказать,

что очень люблю людей,

что жизнь им хочу отдать!   

Что вот, за шестнадцать лет,

ещё не представилось случая… (?! – Ф. Р.)

Что часто надежды нет,

Что только фантазии мучат!   

 

Далее автор излагает свои юношеские надежды и мечты, завершая их перечисление такими строчками:   

 

…Чтоб слово твоё наизусть

Ребёнок каждый твердил…   

И чувствуешь: эта грусть

ещё прибавляет сил!   

 

Надо ли удивляться, что она с восторгом встретила тогдашнюю литературную новинку – героическую поэму Маргариты Алигер «Зоя»: о той же героине, подвиг которой годом раньше прославили советские газеты. Поэму сестра выучила и с восторгом читала наизусть, а с автором поэмы потом, уже где-то в 60-е, вступила в переписку.     

Весной 1944-го всей семьёй, вместе с «Гипросталью», где теперь работала и мама, мы вернулись в Харьков. Отца привезли тяжко больным, почти обездвиженным опасной болезнью – внутренней опухолью… Марлена немедленно начала работать в госпитале, а летом поступила на филологический факультет университета. Одновременно стала посещать литературную студию областного отделения Союза советских писателей, и здесь её стихи встретили тёплый приём у критика Григория Гельфандбейна, поэтов Марка Чернякова, Игоря Муратова, Льва Галкина, Бориса Котлярова… Особенно запомнилось, что о стихах Марлены с похвалой отозвался «старейшина русских поэтов на Украине» Николай Ушаков, живший в Киеве.   

В областной литературной студии она встречалась и общалась со многими известными в будущем людьми, назову лишь некоторых, кого вспомню. Люди зачастую невероятно обидчивы. Они (может быть, и заслуженно) рассчитывают, что забыть ты имеешь право кого угодно, только не его – единственного и неповторимого… В 1993-м сестра с мужем приехали погостить ко мне в Израиль. Узнав об этом, один из живших здесь давних её коллег по «Литу» (как принято было именовать областное литобъединение при Союзе советских писателей), знакомый и мне, позвонил сюда по телефону и попытался напомнить ей о себе. Марлене было уже около 70-ти, и она его никак не могла припомнить. Старик до того был этим задет, что перестал звонить и мне… Оговаривая сейчас, что мой список заведомо не полон, укажу, по крайней мере, тех, с кем она тогда общалась в «Лите»: это (кроме Б. Чичибабина) Григорий Поженян, Владлен Бахнов, Ирина Бабич, Юрий Герасименко, Сергей Мушник, Юлий Даниэль, Ольга Семашко, Марк Богославский, Марк Айзенштадт (ныне Азов) и, как говорится, «многие-многие др.».

Примерно год-полтора (с 1944 по июль 1946) её творческая жизнь развивалась нормально, по восходящей. Это совпало с удачей в жизни семьи: в Москве отцу блестяще сделал операцию знаменитый хирург Лев Исаакович Дунаевский (кузен великого композитора) – и папа был спасён от, казалось, смертельной болезни. И общий тонус жизни был поначалу бодрящим, оптимистическим: страна и весь цивилизованный мир одержали великую Победу над гитлеровским нацизмом! В нашем доме осенью 1945-го появился демобилизованный воин, молодой друг Марлены, прекрасный уже тогда поэт Борис Чичибабин, у них возникла пылкая взаимная любовь, и вот-вот, следующей осенью («на мясоед», шутил Борис) они должны были пожениться. Как вдруг… 

Началось с ареста Бориса – по-моему, в конце июня 1946-го («за стихи»!). Подробнее об этом рассказано в моей книге о нём и, конечно, в Марлениных воспоминаниях (Марлена Рахлина. «Что было – видали». Харьков: «Права людини», 2006). А в августе грянуло постановление ЦК КПСС «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», означавшее разгром не только поэзии Анны Ахматовой и прозы Михаила Зощенко: нет, это был, по существу, мощный и разрушительный удар по существовавшей в СССР хоть чего-то стóящей литературе. Досталось и совсем юным, начинающим писателям…   

Борис к этому времени уже был арестован, шло следствие, он надолго после этого снискал в областной прессе клеймо «проходимца» и «некоего Чичибабина». Ярлык, которым была отмечена на городском собрании партийного актива «поэзия» моей сестры (в кавычки ставлю это слово потому, что всё ею написанное, наверное, уместилось бы тогда в тоненькой тетрадке) звучал дословно так: «Автор стремится уйти из жизни куда угодно – даже в гарем». Это произнёс в своём докладе секретарь обкома партии Румянцев – в будущем многолетний зав отделами ЦК ВКП (б) – КПСС, академик! Что он имел в виду?    

У двадцатилетней девушки было романтическое стихотворение, в котором её лирическая героиня делилась стремлением побывать в разных временах и эпохах, в разных лицах и образах:

  

Воскресить бы славные останки

и прийти в любые времена.

Побежать по зелени вакханкой,

русской девой плакать у окна,

в тишине ленивого гарема

погрузиться в тихий водоём,

позабыть про медленное время

с молодым патрицием вдвоём <…>

Клеопатрой увлекать с собою

человечьи судьбы и дела,

Жанной д’Арк ворваться в гущу боя,

чтобы пуля сердце обожгла…   

 

Читатель легко узнает в этих строках продолжение юношеских мечтаний, отразившихся в стихотворении «Какая бывает грусть». Да ведь и прошло-пробежало всего лишь четыре года… Так легко, казалось бы, понять естественные грёзы юности… Но, вслед за литературным консультантом, профессором Розенбергом, услужливо подставившим партийно-идеологическому начальнику свою оценку всех этих несбыточных девичьих порывов, пакостное воображение засидевшегося в кресле ханжи выбрало для цитаты именно ханский сераль – Жанна д’Арк автора не спасла.   

На факультете кто-то организовал проработку юной поэтессы на комсомольском собрании за увлечение творчеством Анны Ахматовой. Но сестрёнка моя – из везучих: наотрез отказавшись «осудить безыдейность стихов» великого поэта, она заявила, что её ждут на заседании литературной студии, и попросила отпустить её с собрания. Да, молодёжи всегда, даже в годы идеологического террора, импонирует независимость поведения. Большинство проголосовало: отпустить! И больше к вопросу о её литературных симпатиях и антипатиях на факультете в такой форме не возвращались!    

Сошли ей с рук и ТРИ поездки к Борису на свидание в лагерь (он отбывал свои 5 лет в лагере не с «особым» режимом, а с обычным, где свидания разрешались). Правда, личные их отношения постепенно разладились, но тут была весомая причина: она… влюбилась в другого! (А Чичибабин, вернувшись в Харьков в 1951 г. по истечении срока заключения, привёз с собою жену: бывшую сотрудницу лагерной администрации!)     

Однако вскоре молодожёны расстались. Но и Марлена к этому времени вышла замуж: за своего довоенного соученика из параллельного класса…   

Долгое время я, будучи посвящён в причины рокового разлада и распада юношеского романа Марлены с Борисом, зная и невольную роль в этом Юлика Даниэля (это в него страдальчески влюбилась тогда моя сестра, и эта влюблённость оказалась тупиковым вариантом: объект её нового чувства вскоре женился на одной из лучших Марлениных подруг – Ларисе Богораз), – долгие годы, уже и книгу о Чичибабине написав и издав, чужой тайны не раскрывал. Но сестра сама многое рассказала – и я отсылаю любознательных читателей к её мемуарной книжке (см. сноску 2 к тексту статьи). Впрочем, подробности чужих любовных треугольников не предназначены для посторонних, потому-то лучше их здесь опустить…    

А между тем, духовная атмосфера в стране ощутимо теряла кислород: следовали всё новые и новые кампании идеологических погромов: громили вейсманистов-морганистов-менделистов, безродных космополитов, марризм в языкознании, формализм в музыке… И т. д., и т. п.    

В 1950-м, 8 августа, арестовали наших родителей. После трагикомедии многомесячного «следствия» каждого приговорили к 10-летнему заключению в лагерях «особого режима» по схожим обвинениям: отца – за частичную поддержку в 1923 г. на партсобрании троцкистской резолюции, мать – за уход в 1926 г. с партсобрания по призыву ректора коммунистического университета в Ленинграде – сторонника Зиновьева. Родителей наших, как и многих других страдальцев ГУЛАГа, освободила лишь смерть «товарища» Сталина. Да и то далеко не сразу: мама была выпущена по амнистии в 1955, и лишь после ХХ съезда партии оба были реабилитированы, восстановлены в партии (из которой их изгнали в 1936-м –1937 гг.).   

После чего оба принялись умирать. Отец ушёл раньше: в феврале 1958-го, после долгой и тяжкой болезни, от второго инсульта. Мама болела ещё несколько лет и скончалась от инфаркта в 1964-м. Об обстоятельствах, предшествовавших её смерти, – немного ниже: они важны в этом рассказе…    

Писала ли Марлена в эти годы стихи? Да, – и трагедия родителей отразилась в её творчестве как одно из проявлений эпохи:   

  

Весь мир – лишь страшная зола

Майданека и Освенцúма… –   

 

сказано было ею в начатой (но, кажется, так и не оконченной) поэме. А далее:    

 

И разорённый мой очаг:

отец мой с профилем библейским

и мать моя с печальным блеском

в причёске чёрной и очах…   

 

Вы, уважаемый читатель, возможно, скользите взглядом по этим строчкам – и дай вам Бог спокойствия, а у меня, когда впервые их прочёл, перехватило дыхание: оба, и папа, и мама, находились тогда, по Пушкину, «в мрачных пропастях земли»…    

«В причёске чёрной…»? – Мама вернулась в 1955 вся седая. Я в это время отбывал солдатскую службу на Дальнем Востоке. Моё начальство так было поражено небывалым случаем: освобождением человека, осуждённого «за контрреволюцию», что мне для свидания с нею предоставили десятидневный отпуск «с выездом на родину», и это при том, что только дорога в оба конца занимала тогда 20 суток!    

Потом, через много лет, Марленочка напишет стихотворение «Не я!», а Инна Шмеркина – харьковская певица – будет его петь как романс, неизменно рвущий душу не одному лишь мне, – это видно каждый раз по реакции публики:      

 

Нет, то была не я, не я!

<…>

Не я открыла дверь – беде

с нечеловеческою мордой,

не я была в те годы мёртвой

и ожила невемо где…   

 

Да! Ведь это на её долю выпало открыть дверь постучавшим в неё «операм» МГБ, которые, арестовав отца на работе, привели его домой, чтобы присутствовал во время многочасового обыска нашего жилья. Меня не было дома: после очередного вступительного экзамена в пединститут ходил с девочкой в кино, провожал её домой, любезничал, был увлечён и окрылён тем, что она, как мне казалось, благосклонна ко мне… Нам было по 19 лет!.. Вернувшись уже под вечер, застал в квартире картину, напоминающую последствия погрома… До ночи мы с сестрой и старой нашей бабушкой убирали по шкафам бесцеремонно выброшенные из них вперемешку книги, бумаги, бельё. Несколько стопок книг оперативники увезли, и папа должен был на каждой расписаться: «Изъято у меня при обыске». Ничего кроме книг не взяли, да и те почти все потом вернули мне, за исключением нескольких – в том числе почему-то романа А. Толстого «Пётр I»…    

Мне тоже порой кажется, что всё происходившее было не со мной. И в самом деле, дорогие современники: неужели это мы (имею в виду три поколения живших в ХХ веке) пережили всё, что пережили: невероятные муки революции, контрреволюции, войны гражданской, Отечественной, коллективизацию, голод, террор, возвращение папанинцев, полёт Гагарина, ракетные обстрелы Израиля Саддамом Хусейном в 1991-м или «Хизбаллой» в 2006-м – и прочая, и прочая, и прочая?!    

Но где же и когда «ожила» моя сестра? Что содействовало новому подъёму её творчества? Мне кажется, это случилось в конце 50-х – начале 60-х годов, когда на почве пресловутой «оттепели» наступил в СССР так называемый «поэтический бум», питаемый радужными надеждами, вспыхнувшими после смерти тирана. Для руководства литературными студиями, возникающими, как пузыри на лужах во время дождя, писателей не хватало, – даже я, редактор заводского радиовещания, организовал на предприятии студию из молодых авторов, а студией при Дворце культуры другого «промышленного гиганта» стал руководить молодой и энергичный учитель литературы, «физиологический энтузиаст» Револьд Банчуков. Марлена на том заводе работала в течение трёх лет в технической библиотеке, и несколько молодых инженеров, заходивших к ней в библиотеку, в том числе и на почве интереса к литературе художественной, залучили и её на занятия студии. В частности, это были Лина Волкова и Леонид Каган…   

По-моему, тогда и было написано сестрой стихотворение «Письмо корреспонденту "Огонька"». В своей книге воспоминаний Марлена процитировала лишь некоторые строки стихотворения, назвав его однозначно «плохим». Но я всё-таки опубликовал – не по её инициативе, а по своей (правда, с её прижизненного разрешения). Для чего – объясню потом.     

   

Марлена Рахлина   

ПИСЬМО КОРРЕСПОНДЕНТУ «ОГОНЬКА»   

I.   

В квартире пусто.

С утра я праздная,

больная, грустная,

с глазами красными.   

Перевирая

безбожно арии,

перебираю

бумаги старые.   

Куда ни сунусь,

всё больно, выстрадано.   

И встала юность

моя немыслимая,

с обидой горькой,

с улыбкой гордой,

с бедой и ветром,

с виной и верой,

с горячим светом,

с холодным снегом

и с дальним следом.   

Вперёд день ото дня

в огонь, в беду

тот след ведёт меня,

и я иду.   

И всё непóнятое

понятно лучше.

И вдруг я вспомнила

недавний случай.   

II.   

Пришла к нам девочка

из «Огонька».

Пряма, как стрелочка,

юна, легка.   

Кругом витали

её духи.

Мы ей читали

свои стихи.  

Никто не слышит

их до поры.

Их ночью пишут

И в перерыв,   

Без них нам зябнуть

и замерзать,

нам их нельзя было

не написать.   

…Она послушала,

потом подумала,

потом поспрашивала,

как в пламя дунула:   

Насчёт Белинского

(не изучаем ли?)

и насчёт диспута

(не намечаем ли?),   

про план издательства

(а вы штудировали?),

про ямбы с дактилями

а вы скандировали?)   

…Мы не сердились,

нам ни к чему,

мы расходились

по одному.   

III.   

Из двери юности,

открытой настежь,

глазами ненависти

навек и насмерть,   

тебя, чиновницу,

тебя, ханжу,

я всю по-новому

вдруг огляжу.   

Душой бумажной

твоей подорвано

всё, что нам важно

и что нам дорого.      

Чтоб сладко елось

и чтоб пилось,

слова проделись

в тебя насквозь.

В слова зашиты

твои глаза,

твоя защита –

словесный залп.   

Не злым оружьем –

холодным жиром

и равнодушьем

убит был Киров.   

Твоё усердье,

свист пуль убогих

попали в сердце

и в пульс эпохи.   

  

…Не ставлю точки.

Ты меж других.

С тобой не кончено,

но мы – враги!   

Не тканей тонкость,

не сытость блюд –

мои потомки

твоих убьют.   

И серп и молот,

и сердце друга,

вся моя молодость

мне в том порукой:

с обидой горькой,

с улыбкой гордой,

с бедой и ветром,

с горячим светом,

с холодным снегом

и с дальним следом. 

Страницы