Мгновения с Юлианом Семёновым. Часть 5. Праздник, который всегда с тобой

Печать и PDF
Опубликовано: 
30 июня 2010

Мы приступили к съемкам цикла передач о писателе Юлиане Семенове – «Жить в своем времени». Редакция литературно-художественных программ Крымского телевидения многие годы вела рубрику, рассказывающую о знаменитых земляках-литераторах, мастерах искусств. Вот и Юлиан Семенович, официально прописанный на крымской земле, попал в эту когорту «крымчан».

– Мотор!

Пошла запись. Улыбнувшись, подковыриваю интервьюируемого:

– Вы удостоились чести называться «местным автором»!..

Семенов серьезно отвечает:

– Да, я стал «местным» – жителем Крыма, и этим очень горжусь. Крым для меня оказался поразительным краем…

Потом мы сделаем эту фразу эпиграфом к каждой передаче цикла о новой таврической знаменитости. Мы – это я, ведущий и автор сценария, редактор Света Рыжкова, режиссер Римма Шакун.

Наша съемочная группа с утра ввалилась в мухалатское «бунгало» писателя, в тесных его комнатушках начали расставлять камеры, прожектора, подсветки, протягивать кабели, устанавливать микрофоны.

В этой заварухе «нормального сумасшедшего дома ТВ» был единственный человек, который сидел спокойно и, казалось, не имел никакого отношения к происходящему.

Он только спросил:

– Сколько у меня времени?

– Полагаю, не менее получаса.

– Тогда я еще поработаю, – Юлиан Семенович вынул малюсенькую пишущую машинку (она у него во внутреннем кармане куртки помещалась!), сел за стол и, как ни в чем не бывало, продолжал стучать.

Теле-«банда» оккупировала дачу в десять – Семенов уже работал, как обычно, с шести утра. Над головой передавали осветительные приборы и стойки, протягивали под ногами жгуты проводов, а он стучал по клавиатуре, практически не останавливаясь, без раздумий. Менял лист за листом, а заодно и сигареты. Такое впечатление, что печатает по памяти стихи, пожизненно выученные наизусть.

Не знай я его в обычные, не съемочные дни, наверняка закралась бы мысль, что в демонстративном «публичном одиночестве» есть элемент позерства. Но это явно не так, точнее – вовсе не так: Юлиан обладал фантастической силой воли, невероятной способностью сосредоточиться в любой обстановке, мгновенно переключиться с бытовых проблем на увлекательное волшебство сочинительства.

С одной стороны – железная внутренняя дисциплина, он не хотел терять ни минуты жизни, словно чуял, что ее отпущено не так уж много. «Ни дня без строчки» – конечно же, про него. Но с другой стороны – Юлиан никогда не был рабом листа бумаги, ему не приходилось «приковывать» себя к письменному столу. Работа являлась главной радостью его жизни, главным наслаждением и упоением. Все остальное – женщины, лыжи, походы в горы, выпивка, посиделки с друзьями – все это второстепенно, виньетки, без которых в принципе можно обойтись.

Я задаю ему вопрос:

– Вот Виктор Гюго постриг полголовы, сбрил полбороды и выбросил ножницы в окно – таким образом запер себя дома, чтоб закончить роман. С вами подобные акты «самоистязания» случаются?

Он усмехнулся:

– Это совершенно исключено. Во-первых, сбривать нечего. А во-вторых, мой мазохизм – обратного свойства: заставить себя не писать.

Воистину, Семенов был счастливейшим трудоголиком!

Завершая одну из наших телевизионных бесед (тогда он только-только прилетел из Никарагуа), писатель сказал:

– И каждый раз во время всех моих путешествий я мечтаю об одном: поскорее вернуться к себе в деревню, в Мухалатку. День – выспаться, второй день – побродить по горам, третий – открыть пишущую машинку, вставить лист бумаги – и начать работать!

И разгоралось головокружительное, тихое и радостное безумие сочинительства. Рождался мир, в котором писатель был Богом, Титаном и Дьяволом. Мир придумок и реальных фактов, настолько сплавленных друг с другом, что сам автор с трудом отличал, где документ, а где его собственный домысел.

У него была феноменальная, фотографическая память. Однажды, вытащив из каретки очередной отпечатанный листок, он протянул его мне, попросив «быстренько вычитать», особенно знаки препинания. Юлиан знал за собой «грех»: страшно перебарщивал с тире, порой неоправданно заменяя «многозначительной» черточкой «пошлые» запятые. 

Смотрю, чуть не на четверть страницы цитата… из Ленина, со ссылкой на номер тома, страницу.

На всякий случай окинул взглядом комнату: в ней практически не было книг. А уж собрания сочинений «вождя мирового пролетариата» и подавно. Я знал, что вся библиотека и справочная литература у Юлиана в Москве, в квартире по улице Серожоглова 2, где однажды довелось побывать. Выходит, и этот абзац он настучал по памяти?

– Юлиан Семенович, тут цитата – надо бы сверить.

– С ней все в порядке – я перед отъездом в деревню выудил фразу из тома переписки.

И это правда: цитату можно было не сверять, раз Семенов ее «сфотографировал» своей нечеловеческой памятью!

Он штудировал, перелопачивал огромное количество материалов прежде, чем засесть за машинку и безостановочно, «наизусть» списывать на бумагу то, что до мельчайших подробностей, до витиевато расставленных слов на время хранил в голове.

При всем «разгуле» фантазии, Юлиан поражал порой прямо-таки бухгалтерской дотошностью. Впрочем, ощутимая вещность детали, невыдуманная историческая точность, вероятнее всего, являлись для него вдохновенным раздражителем, своеобразным писательским допингом. Какой нынешний детективщик будет напрягать себя, например, поиском истинного номера телефона рейхсканцелярии Гитлера? А Семенов не засел за письменный стол, пока с невероятными сложностями не раздобыл этот номер, как, кстати, и прямые телефоны Геббельса, Бормана, Гиммлера. Он скрупулезно изучал семейные истории фашистских бонз, их амурные приключения, мелкие слабости, азартные пристрастия, накапливая «фактаж», единственно способный превратить мир писательской фантазии в чуть ли не кинохроникерскую правду.

Юлиан Семенов любил повторять: «Культура – это то, что остается после того, как мы забудем все, что учили». Он был человеком высочайшей культуры, невероятной начитанности и образованности. Кругозор его познаний и интересов поражал: Рафаэль и Нико Пиросманашвили, Данте и Рильке, секреты тибетской медицины и теорема Ферми, рок-музыка и концерты опального в ту пору Ростроповича, история испанской инквизиции и дворцовый церемониал китайских императоров, загадки морских пиратов, учение академика Вернадского про ноосферу Земли, тайна свитков Мертвого моря, судьба Байкала…

При жизни Семенова отношение к нему рафинированной критики и литературных снобов было, мягко говоря, высокомерным. В принципе, детектив, как жанр беллетристики, не очень-то и признавался ими. Сегодня, когда «чес» госпожи Марининой и иже с ней заполонил книжные прилавки и библиотечные полки, когда смотришь фильмы, где не пахнет ни характерами, ни логикой поступков, ни серьезной психологией, ни элементарной писательской культурой, – понимаешь, что детективы Семенова – настоящий кладезь ума, литературного вкуса, энциклопедических знаний, элегантности стиля, документальной достоверности и вдохновенного полета фантазии. Да он просто Лев Толстой детективного жанра по сравнению с новомодными авторами!

А у него на самом деле был высокий писательский дар: и психолога, и портретиста, и знатока быта, и мастера авантюрного сюжета, наконец, утонченного стилиста. Слог раннего Семенова прозрачен и классически точен, как лермонтовская «Тамань». Его первые северные рассказы, мало знакомые читателю, – тому ярчайшее свидетельство.

Сочинением детективов он увлекся очень рано – лет в восемнадцать. До конца дней любимейшей книгой Юлиана оставался роман Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». Екатерина Сергеевна вспоминает, что перед смертью он просил почитать вслух что-нибудь из Пушкина или… «Гиперболоид».

Семенов всегда вступал в «драку», когда кто-то начинал делить литераторов и вообще литературу на «высокую» и «низкую». Как в музыке – на «легкую» и «серьезную». Однажды в полемическом запале прочитал перед камерой целый «Краткий курс истории детектива».

– Кто родоначальник нашего жанра на Западе? Эдгар По – выдающийся писатель-психолог и гениальный американский поэт! Ему принадлежит одно из самых знаменитых стихотворений мировой лирики – «Ворон», и одновременно – эталонный детектив «Убийство на улице Морг». Или возьмем легендарного Александра Дюма. Разве его романы – не детективы? С другой стороны, классик жанра Конан Дойл породил не только Шерлока Холмса, но и великолепные поэтические циклы. А в русской литературе? Великий Федор Достоевский и есть главный «детективщик» отечественной литературы! Что такое его «Братья Карамазовы», «Преступление и наказание» как не самые настоящие психологические детективы?!..

А ведь, по сути, он прав. То, что мы называем «детективом», родилось под пером выдающихся писателей. И зачинатель жанра, пожалуй, даже не Эдгар По со своим шевалье Дюпеном, расследующим убийства на улице Морг, а гениальный немецкий романтик, прозаик, художник-живописец и композитор Теодор Амадей Гофман, сочинивший фантастическую сказку «Крошка Цахес» и очаровательную оперу «Ундина». Это он, задолго до Агаты Кристи, придумал первую женщину-сыщика – мадмуазель Скюдери, которая охотится за страшным убийцей-маньяком, терроризирующим Париж. В том же ряду стоят и авантюрные романы француза Эжена Сю «Агасфер», «Вечный жид», наконец – «Парижские тайны». Под явным влиянием последнего сочинения в середине XIX века беллетрист Всеволод Крестовский написал свои «Петербургские трущобы», пожалуй, первый удачный детективно-приключенческий роман в русской литературе. Недавно его вполне прилично экранизировали, дав телесериалу название «Петербургские тайны».

В начале ХХ столетия поэт-модернист Михаил Кузмин, один из оригинальнейших стихотворцев «серебряного века», даже сочинил рифмованную балладу-детектив «Лазарь»! До революции в России модны были истории русского сыщика Путилина и полицейско-уголовные репортажи Гиляровского.

К сожалению, после «Гиперболоида инженера Гарина» Алексея Толстого ничего знаменательного в области детективного жанра советская литература не породила. Ну, может, кроме знаменитой приключенческой ленты немого кино «Красные дьяволята» и «Сумки дипкурьера» выдающегося режиссера Александра Довженко. Отменно работал в детективном жанре украинский писатель-эмигрант Владимир Винниченко, но его книги, естественно, никто не читал в Союзе.

В то же время в зарубежной литературе традиции Конан Дойла, Гильберта Честертона и Эмиля Габорио успешно продолжали Агата Кристи, Рэкс Стаут, американец Дешил Хэммет, создатель первых триллеров, потом француз Жорж Сименон и японец Мацумото Сэйте. С мастером из Страны восходящего солнца в психологический детектив вошли социально-политические мотивы.

В СССР самым знаменитым творением популярного в народе жанра стал послевоенный кинобоевик «Подвиг разведчика», снятый на Киевской студии режиссером Борисом Барнетом в 1947 году с незабываемым Павлом Кадочниковым в главной роли. Наивный, помпезно-героический фильм с ужасающе глупыми немцами и дубовыми, всепобеждающими советскими патриотами, похожими на тот самый «славянский шкаф», который из пароля разведчика Алексея Федотова (он же Генрих Эккерт) давно превратился для советских людей в веселую анекдотическую присказку.

Были, конечно, в послевоенные годы и неплохие детективные повести, как, например, «Дипломатическая тайна» Льва Никулина или «Испытательный срок» Павла Нилина. Пользовались популярностью приключенческие романы Аркадия Адамова. Но лишь после смерти Сталина появилось первое серьезное произведение, где отрицательные персонажи выглядели не круглыми дураками, а достойными противниками, где русский разведчик представал не в виде ходульной схемы, а личностью, с тонким нутром, человеческими чувствами и даже «неправильной» любовью.

Я имею в виду детектив Юрия Дольд-Михайлика «И один в поле воин». Роман зачитывали до дыр, вскоре переписали его для сцены. Пьеса вошла в репертуар многих коллективов. (Между прочим, в конце пятидесятых в Днепропетровском театре имени Горького, которым руководил тогда замечательный режиссер, народный артист УССР  Илья Григорьевич Кобринский, мне довелось играть в спектакле «И один в поле воин». Помню приезд на премьеру автора – Юрия Петровича Дольд-Михайлика).

Потом вышла на экраны очень приличная киноверсия романа Вадима Кожевникова «Щит и меч» со Станиславом Любшиным и Олегом Янковским – фильм, где борьба советской агентурной сети в гитлеровской Германии предстала перед зрителем не только своей романтической стороной, но и как тяжелейший, изматывающий, полный интеллектуального и нравственного напряжения повседневный труд.

Пожалуй, именно эта лента режиссера Владимира Басова стала своеобразным прологом культового сериала советского кинематографа – «Семнадцати мгновений весны» Юлиана Семенова и Татьяны Лиозновой.

В конце шестидесятых в русской беллетристике наступила в полном смысле слова «эпоха Семенова», который привнес в приключенческую литературу не только высокий интеллект и покоряющую реалистичность, но и большую политику, приоткрыл такие завесы недавней «секретности», от которых захватывало дух.

Писатель Юлиан Семенов стал основателем нового направления в литературе – жанра политического детектива.

Одна из передач цикла о Семенове была посвящена теме «Крым в жизни писателя». 

Предлагаю распечатку целого монолога, произнесенного Юлианом Семеновичем в тот телевизионный вечер.

«Коллеги из Крымского телевидения попросили рассказать о том, что для меня значит Крым. Я начну с любимого моего Хемингуэя. Чем гениален Хемингуэй? Тем, что у него фразы литые, они весят, они тяжелые, мысль поразительная пронзает его предложения. Вот, смотрите: «Праздник, который всегда с тобой». Как здорово сказано! Так вот для меня Крым – праздник, который всегда со мной!

Борис Эскин весело называет меня «местным писателем». Для меня это весьма лестно, горжусь этим. Готов говорить о солнечной Тавриде без конца. Но разговор о Крыме в писательской судьбе, безусловно, надо начинать не с меня.

Если посмотреть историю отечественной культуры, то отсчет роли Крыма в истории нашей словесности идет, конечно же, с Александра Сергеевича Пушкина. Крым и Пушкин – это особая тема, много исследованная, и все же не до конца. Крым и великий поляк Адам Мицкевич, Крым и Леся Украинка, Крым и Лев Толстой, Крым и Чехов. Крым и Максим Горький, Куприн, Бунин, Телешов, Максимилиан Волошин, Самуил Яковлевич Маршак, Константин Паустовский, Владимир Луговской, Мариэтта Шагинян… Поразительная плеяда литераторов, чья жизнь и творческая судьба освящена солнечной Тавридой!

Если же говорить о том, как и каким образом моя судьба оказалась связанной с Крымом, то я должен начать рассказ с 1958 года. Когда, будучи корреспондентом «Огонька», оказался в командировке в Одессе, зимой, а оттуда на теплоходе в качку, в шквал – это было прекрасно! – пришел в Ялту. Собирался здесь поработать, но неожиданно вызвали телеграммой в Москву. Надо было улетать в Китайскую Народную Республику, кстати, вместе с замечательной детской писательницей Натальей Кончаловской, моей будущей тещей.

Но с тех пор, с 1958 года для меня Крым стал полем работы. Благословенным полем работы. В то время как зимние, осенние и весенние месяцы уходили на поездки по Родине, полеты на Северный полюс, к пограничникам нашим на Тянь-Шань, на Дальний Восток, – но летом, когда я приезжал сюда, еще не живя здесь постоянно, какая-то магия подвигала меня к столу, и писалось совершенно невероятно, писалось просто неудержимо!»

– Да, Крым – это праздник, который всегда с тобой, – раскручивал свой монолог Семенов, – Никогда не забуду прекрасного поэтического вечера, устроенного в Коктебеле в далекие 60-е годы. Я присутствовал тогда на захватывающем турнире поэтов! (К слову, придумал и начал проводить эти коктебельские поэтические турниры еще в 1923 году мэтр русского стихосложения, царственный Валерий Брюсов, который специально по этому случаю написал стихотворение «Соломон». – Б.Э.) Выступали с чтением стихов блистательные Максим Рыльский, Самуил Маршак, Кайсын Кулиев, Николай Асеев, совсем еще молодой Роберт Рождественский…

С последним Юлиана Семенова связывала особенно крепкая дружба. Не случайно именно «Робика» «Юлик» попросил написать тексты песен к телесериалу «Семнадцать мгновений весны».

Страницы