Мгновения с Юлианом Семёновым. Часть 4. Мухалатские тайны

Печать и PDF
Опубликовано: 
28 июня 2010

Я набираю привычный и такой простой номер: 78-10-10.

– Алло, Мухалатка? Елена Константиновна, это Борис…

– А, из Севастополя, что ль? Они упредили заране. Сказывали, что к восьми отохотятся.

Речь «Лёли», как величают все в окружении писателя его верного «цербера», невероятно своеобычна. Я заметил, что Семенов, перенял у нее немало колоритных словечек и целых фраз, составленных из уморительной мешанины всех возможных русских диалектов. Что, к слову, вообще очень характерно для сельских жителей Крыма.

– Они ждут вас.

«Они», то есть Юлиан Семенович – человек, предельно собранный и пунктуальный. Если сказал, что к восьми «отохотятся», то, значит, так и будет: ружье зачехлит точно по графику, вне зависимости от того, удалось сегодня завалить кабана или нет.

В Крымских горах есть своя особая прелесть. Кто-то пошутил, что валунов здесь больше, чем сосен. Это, конечно, преувеличение. И сосен, и дуба, и орешника, и можжевеловых пород, и даже самшита хватает. Дерева, понятное дело, не столь могучи и огромны, как на Кавказе. Но прелесть таврических лесов в их неприлизанной диковатости, неповторимой теплоте и щедрости. Заросли темно-голубой ежевики и алого шиповника, грибы, орехи, кизил. Вовсю расплодилась живность: есть олени, дикие кабаны, зайцы, лисы, не говоря уж о птичьем калейдоскопе.

Охота – вторая, после писательства, пожизненная страсть «главного детективщика страны». Впрочем, знакомый егерь утверждал, что сие не совсем так: только третья, потому как вторая – это женщины. Не берусь судить: на сей счет Юлиан особо не распространялся. Однажды в разговоре о своем друге Евтушенко и давней полемике вокруг нашумевшего стихотворения «Ты спрашивала шепотом…» Семенов сказал:

– Насчет «мещанства» хулители, конечно, загнули. Тогда и Пушкин – мещанин со своими предельно интимными стихами. Но из всех дискуссантов прав был старик Антокольский – добрый и мудрый поэт, сказавший Жене: «Достоинство мужчины не в том, чтобы хвастаться своими победами на любовном фронте, а чтобы хранить их в тайне».

После смерти Юлиана Семеновича появились всяческие воспоминания «актрисуль» и секретарш, переспавших с ним ночь-другую и возомнивших, что имеют право претендовать на этого, не то женатого, не то одинокого мужчину, точнее – на его деньги и на отраженный свет его славы. 

«Все они, – говорит Екатерина Сергеевна про увивавшихся вокруг мужа дамочек, – были для него «актрисульками», приложением к пляжной гальке…» Сам Юлиан, почти в унисон с определениями жены, придумал для своих прилипчивых пассий веселый термин – «раскладушечки». Дочь Ольга добавляет: «Возникали всякие эпизодические личности, которые, увы, приносили больше вреда, чем блага. Все эти мелкие хищницы только трепали папе нервы. Дружила с отцом по-настоящему только одна яркая женщина – Алла Борисовна Пугачева. По-моему, отношения у них были чисто платонические…»

Вероятнее всего, что так. Я пару раз становился невольным свидетелем его разговоров с певицей. По крайней мере, со стороны Юлиана то были интонации истинного «дружества» (еще одно любимое словечко писателя).

Однажды, положив трубку после общения с Аллой, которая «подскочила» на пару концертов в Ялту, Семенов сказал:

– Лучший парень в моей жизни. Боготворю этот нежный вулкан!

К слову, с Пугачевой и семеновской домоуправительницей Лёлей связан забавный эпизод, о котором любил рассказывать Юлиан.

Леля была в этом доме всем: и кухаркой, и сторожем, и нянькой, и секретаршей. Взяла на себя функции добровольного цербера – охраняла «Семеныча» от любопытствующих.

– Поговорить надобно, есть важное дело, – домогался кто-нибудь из соседей, вызвав Елену Константиновну к зеленому забору.

Леля строго и величественно отвечала:

– Не след. Они работають.

– Да как же работает? Вон на ступеньках курит.

– Они когда курять – думають. У них головная работа. А потом думы свои записують...

И вот как-то раз Алла Борисовна во время очередных гастролей в Крыму «подскочила» в Мухалатку, в гости к своему другу – к «ежику», как окрестила Семенова певица. И, кстати, поясняла, почему дала такое прозвище любимому писателю: «Он и есть ежик: пузо голое, а спина в колючках!»

Посидели в «бунгало». Семенов, хитро подмигнув гостье, представил ей Лелю:

– Это Елена Константиновна, мой ангел-хранитель, и отменная певунья. Кстати, Алла тоже поет.

Леля приняла к сведению сообщение, но особого восторга не выказала.

А потом Юлиан предложил женщинам прокатиться в популярный ресторан «Шалаш». Это неподалеку от поселка – у знаменитых Байдарских ворот, одной из туристических достопримечательностей Крыма.

Арочные ворота со смотровой площадкой наверху построены из крупных матово-молочных известковых блоков. Знаменитое сооружение находится в самой высокой точке перевала по дороге Севастополь – Ялта. Дальше идет спуск вниз, к Южному берегу. Кстати, формально тут заканчиваются земельные владения города-героя. Воздвигнуты Байдарские ворота давно – после 1-й Крымской войны, во второй половине ХIХ века. В начале ХХ столетия чуть ниже, на пятачке, венчающем отвесную скалу, была поставлена очаровательная церквушка. А уж в наше время, с началом перестройки, эпохи кооперативов и прочих «вольностей» рядом с Воротами сварганили ресторан в виде огромного деревянного шалаша. И фирменное блюдо придумали – чебуреки в форме треугольной лепешки, напоминающей шалаш. Славится ресторан и своей отменной бараниной – благо барашки пасутся рядом.

Словом, отведали Алла, Леля и Юлиан чебуреков, баранины, запивая кушанья отменным крымским «Рислингом» и кое-чем покрепче. А потом Семенов попросил своего «ангела-хранителя» показать заезжей певице, как русские песни поются. Леля упоенно затянула «Ле-е-е-тять утки…» Алла Борисовна стала вторить, вторымголосом помогать. Леля стерпела, допела задушевный мотив до конца. И страшно была удивлена, что вокруг все так громко аплодируют. В Мухалатке обычно только головами кивают в знак одобрения да слезы промакивают передниками.

Когда Пугачеву проводили, Юлиан спросил Лелю:

– Ну, как, приятно было петь с народной артисткой?

– Кто народная – ента городская певунья? Не-е-е! Она народную песню неподходяще поеть – тянуть, как следоват, не умееть…

Когда в Москве Семенов рассказал об этой «оценке» самой Пугачевой, певица искренне созналась: «Леля твоя права – она это умение «тянуть» с молоком матери впитала»…

Поговорить с московским писателем «за жизнь» хотелось многим. «Бунгало» за крепким забором, стоящее чуть на отшибе, манило односельчан. Но дальше резного крылечка Леля любопытствующих не пущала. Приходилось довольствоваться осмотром «парадных дверей» да осветительных плафонов над ступеньками, где было написано на двух языках – русском и немецком: «Макс Штирлиц». 

Однако далеко не от всех соседей удавалось Елене Константиновне отгородить своего «Семеныча». Был, например, местный «дед Щукарь», к которому Юлиан сам любил наведываться в свободную минуту. Звали старика Николай Евгеньевич Дацун. Ветеран войны, когда-то контузия стряслась, под конец жизни почти в глухого превратился. Но от того хуже рассказчиком не стал. Сын, Николай-младший, колхозный шофер, помогал писателю общаться со стариком.

И вот как-то говорит Дацун-старший знаменитому соседу:

– Слушай, Семеныч (в поселке не только для Лели – для всех писатель значился, как «Семеныч»), ты мне помоги с моими сродственниками связаться в Японии.

– Николай Евгеньевич, а откуда у тебя родственники в Японии?

Старик загадочно причмокнул губами.

– О, там один ближайший сродственник – очень большой человек!

– А кто он?

– Да вот, понимаешь, в девятьсот пятом году исчез старший мой брательник, ему тогда было 16 лет, пропал без вести. Но молва ходила, что на край империи, к Порт-Артуру подался, на русско-японскую кампанию. Может, в плен попал и японцем стал, а парень башковитый был. Ты ведь посмотри: какие самые путевые машины в Японии? «Дацун». И я Дацун. Смекаешь? Выходит, мне надо с ним установить связь. Дацуны славу Японии принесли!..

А вообще, кроме вылазок на охоту, да регулярных прогулок по горам для поддержания формы, времени у Семенова на «выходы в свет» из своего «бунгало» не было. И единственно, кого он любил навещать – так это своего давнего друга, Анатолия Андреевича Громыко, сына Андрея Андреевича Громыко – многолетнего представителя СССР в ООН, потом министра иностранных дел, члена Политбюро, а в конце 80-х – Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Дача семьи Громыко находилась в Нижней Мухалатке.

Громыко-младший – фигура достаточно известная в России, даже вне связи с отцом. Хотя, разумеется, при всем его уме и образованности, карьера Анатолия Андреевича могла и не состояться столь блистательно, кабы не «большой родитель». Анатолий пошел по стопам отца, занявшись международными отношениями, но в чисто научном плане. Стал членом-корреспондентом Академии наук, лауреатом Государственной премии. Его основные труды – по проблемам стран Африки и Америки.

Разумеется, Юлиану было и лестно, и полезно общение с семьей Громыко. Как-то не без плохо скрываемого самолюбования, этак небрежно бросил:

– Завтра подбегу к Толе. Он вечером приезжает на отдых. Есть о чем потолковать. Крупный спец по черному континенту, а я как раз собираюсь в Ботсвану…

Впрочем, общение с Громыко-младшим (а иногда и с самим Андреем Андреевичем) было, думаю, обоюдно полезным: какие-то интересные сведения членкор получал от «практика» Семенова, какой-то важной информацией писатель подпитывался от друга-«теоретика», приближенного к вершинам власти.

Юлиан, понятное дело, гордился своими связями и могучими друзьями, не прочь был как бы невзначай прихвастнуть звонкими знакомствами. Но у меня не сложилось впечатление, что Семенов коллекционирует знаменитости. Как, допустим, поэт Андрей Вознесенский, который упивается россказнями, типа «Пастернак обнял меня и сказал…», или: «Набоков обалдел – энергия моих строк его сразила…» (На самом деле, свидетели той, первой «официально разрешенной» встречи советских литераторов с Владимиром Владимировичем в Париже говорят, что как только молодой пиит, страстно завывая, откричал свои стихи, Набоков сказал: «Андрюшенька, зачем вы стараетесь меня напугать – я не из пугливых»).

Семенов действительно встречался со многими выдающимися личностями – встречался на равных, как посланник могучей страны, как известный писатель. Стены его мухалатской обители, кроме газетных копий, раритетных масок, оружия и других уникальных сувениров из разных концов земного шара, были сплошь увешаны фотографиями людей, оставивших яркий след в мировой истории и культуре.

Одну из своих телепередач о Семенове я так и назвал: «Лица истории».

Самые дорогие для Юлиана снимки – это, конечно, те, где он запечатлен с Эрнестом Хемингуэем. «Хэм» – главный писатель всей его жизни, его бог, его икона, и – его большой друг. Семенов успел несколько раз побывать у Эрнеста на Кубе, переписывался с ним. По существу, именно Юлиан Семенов и «привез» Хемингуэя в Россию, открыл его россиянам. С Семенова началось самое настоящее помешательство российского читателя на великом «Хэме».

А вот фотография, где хозяин дачи запечатлен в обнимку с Сальвадором Дали, рядом – Семенов с Марком Шагалом, чуть правее – с Жоржем Сименоном, не выпускающим изо рта знаменитую «трубку Мегрэ». Вот Юлиан с великим кубинским поэтом Николасом Гильеном, а вот еще с одним кубинцем, видимо, не столь великим, но куда более знаменитым – бородачом Фиделем Кастро. И снова серия фотографий с выдающимися писателями современности: гениальным колумбийцем Гарсиа Маркесом, русской француженкой Эльзой Триоле, никарагуанцем Томасом Борхесом, поляком Станиславом Лемом, бразильцем Жоржи Амаду.

А дальше – снимки с Кеннеди и Луисом Корваланом, с Пиночетом и Отто Скорцени (да, да, с тем самым гитлеровским любимчиком!), Рокфеллером и тибетским далай-ламой, с императором Японии Хирохито и… секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым.

История последней фотографии стоит того, чтоб о ней рассказать отдельно.

Помните, я писал, как по дороге из аэропорта, когда Семенов прилетел на спектакль «Провокация», он намекнул о предчувствиях по поводу грядущего «сухого закона»? Потом я не раз убеждался, что «предчувствия» его почти всегда основывались на… точном знании. Юлиан Семенович нередко бывал в курсе решений, вызревавших в дебрях «ответственных кабинетов», как в случае с «Антиалкогольным указом».

Спустя пару недель после нашей премьеры на страну и в самом деле обрушилась очередная, на сей раз «антиалкогольная кампания». Через год после ее полного провала Семенов рассказывал мне об интересной встрече с главным «перестройщиком» Михаилом Сергеевичем Горбачевым накануне обнародования приснопамятного противоспиртного билля.

Юлиана неожиданно пригласили к Первому секретарю ЦК КПСС на приватную беседу.

Горбачев – сама любезность, встретил, улыбаясь, усадил за стол напротив себя, начал задавать дежурные вопросы: «Как пишется?», «Не нужна ли помощь?», «Как здоровье?»

Потом перешел к делу.

– Юлиан Семенович, скажите, где-нибудь за рубежом пьют столько, сколько в России?

– Нигде.

– Это же катастрофа, понимаете. Процесс обновления партийной и общественной жизни пошел. Но никакая перестройка не поможет, если народ, понимаете, не перестанет пить. Вы много бываете в гуще заграничной. Почему там не напиваются, как у нас? Вот Лигачев Егор Кузьмич предлагает самые жесткие меры принять. Запретить…

– Простите, что запретить – пить?

– Ну, понимаете, хочу посоветоваться. Я тут, понимаете, со многими людьми советуюсь. Вот до вас приезжал ко мне старый друг, еще по Ставропольскому горкому, еще по комсомолу. Он лечился – крепко запил в свое время. Но вылечился. Книги сейчас антиалкогольные пишет... Что бы вы предложили?

– Пишет и не пьет?

Горбачев, слава Богу, не уловил издевки в этой реплике. По-свойски улыбнулся.

– Нет, я понимаю… мне доложили, что вы тоже не трезвенник.… Но ведь не напиваетесь, извините за выражение, до…

– Не напиваюсь.

Семенов поначалу хотел начать свой ответ издалека – с «сухого закона» в США двадцатых годов, с финского эксперимента, с каких-то теоретических выкладок, но тут же подумал: зачем морочить голову Первому – ему ведь референты, наверняка, куда более глубокие и более объемные справки подготовили. И заговорил, на его взгляд, о главном:

– Михаил Сергеевич, давайте будем откровенны. Если мужик получает такую зарплату, что не может на нее купить даже пару хороших туфель своей бабе, да чтоб еще на еду на месяц хватило, и на другие потребности, – то, что он делает? Идет и покупает бутылку водки, а еще лучше не одну. Дело не в пагубных привычках и не в национальном менталитете. Дело в экономике, в тошнотворно нищенском существовании этого мужика. Тут запретами не поможешь…

Страницы