Мгновения с Юлианом Семёновым. Часть 1. Пьеса из красно-желтой папки

Печать и PDF
Опубликовано: 
28 июня 2010

Телефон зазвонил в начале девятого. Уже стемнело. Ноябрь в Крыму не дает насладиться закатными фантазиями остывающего окоема. С безжалостной поспешностью тушит и малиновые облака, обрамленные золотыми кружевами, и багряно-желтую мозаику густых приземистых лесов, и сине-розовые залысины известковых круч, и мрачную бронзу сошедших к воде скал.

Звонок был из Мухалатки, махонького поселка в горах за Байдарами, на Южном берегу. Звонил Юлиан Семенов.

– Борис, есть идея. Я, кажется, кое-что придумал. Подгребайте.

– Добро. Буду минут через сорок.

– Вот и ладненько. Послушаю последние известия, потом мы потолкуем до десяти. И – мой перерыв окончен...

Он недвусмысленно намекал, что времени для нашей беседы отмерено не больше часа. Потом с десяти вновь уткнется в свою миниатюрную пишущую машинку.

Через пять минут я уже сидел за рулем «василька», как величала жена наш юркий «жигуленок» за его нежный васильковый окрас и ласковый характер. Через пятнадцать минут фары рассекали темень над аспидным асфальтом новенькой скоростной трассы Севастополь – Ялта…

Несколько дней назад мне довелось побывать в «бунгало» Семенова – нас познакомил местный егерь, подвизавшийся на литературной ниве. Узнав, что Юлиан недавно приехал поработать в своем крымском убежище, я напросился на встречу… с откровенно корыстной целью! Вот с какой.

Пару месяцев назад моя жизнь в очередной раз совершила, как говаривают парусники, «поворот оверштаг» – маневр для корабля весьма непростой и нелегкий. Проработав десять лет в газете, потом на Всесоюзном радио в программе «Для тех, кто в море», я принял предложение вернуться в театр, так сказать, «ошвартоваться на вечную стоянку». Правда, не в театр Черноморского флота, где в молодости работал актером, а в городской, имени Луначарского, на должность заведующего литературной частью.

Внешне такой переход на новый «галс» мог показаться и логичным, и ожидаемым. С луначарцами дружил давненько – близок был со многими актерами, писал для театра интермедии и песни в разные спектакли. Вот уже несколько лет, как на городской сцене шли две мои исторические пьесы – «Придет корабль российский» и «Оборона». Казалось бы, кому, как не мне, побывавшему в ипостасях актера, режиссера и драматурга, занять освободившийся пост завлита.

Но беда в том, что к тому времени у луначарцев отсутствовал не только заведующий литчастью, но и… главный режиссер, и директор, и администратор, и… Словом, как периодически случается с театральными коллективами, после многих лет устойчивого признания и зрительской любви, накатила «эпоха развалов и расколов». Ссоры, склоки, раздоры, да плюс еще какие-то растраты – в общем, полный творческий и хозяйственный кризис. В итоге – пустота в зрительном зале и уныние за кулисами. Как мрачно шутят актеры в таких случаях, «три сестры на сцене, четвертая – в зале»…

Шел 1985 год. В апреле Горбачев, новоиспеченный «партайгеноссе» Советского Союза что-то заговорил о перестройке, о «социализме с человеческим лицом». Вдруг даже «лицо еврейской национальности», да еще беспартийное, приглянулось горкому партии на такой «идеологический» пост как завлит. В общем, предложили мне в пожарном порядке принять участие «в поднятии упавшего престижа еще недавно здорового творческого коллектива». То есть: не просто возглавить литературную часть, а во-первых – присмотреть кого-нибудь на должность директора (помню, предложил великолепного еврея-администратора, но кандидатура не прошла – видимо, посчитали, что два еврея в руководстве – это уже сионистский заговор!); во-вторых – порыться в своих театральных связях и присмотреть себе… нового начальника – главного режиссера.

С главрежем не быстро сказка сказывалась. Несколько претендентов, как и еврей-директор, по причине той же болезни, будут отвергнуты. Лишь через полгода «разведчику» в ипостаси «и. о. худрука», удастся выкрасть у своего друга, блистательного рижского режиссера Аркадия Каца великолепного актера и, как вскоре выяснилось, замечательного режиссера Владимира Петрова. Правда, потом, когда все уже обговорили и даже одобрили в горкоме партии, оказалось, что и Владимир Сергеевич, увы, «инвалид пятой графы» – по маме, чем очень и очень гордится и что злонамеренно демонстрирует. Заполняя анкету в кабинете секретаря по идеологии, вызывающе, печатными буквами начертал во взрывоопасной клеточке – «еврей», хотя по паспорту значился, конечно же, «русским».

Но все это случится потом, через полгода. А пока надо было срочно что-то предпринимать. И возникла авантюрная идея: использовать для «поднятия упавшего престижа театра» невероятную популярность новоявленного крымчанина – Юлиана Семенова. Он с недавних пор поселился рядом с Севастополем, построив в Мухалатке виллу.

В семидесятые-восьмидесятые годы имя Семенова было у всех на слуху. Серьезные литературные критики поносили писателя на чем свет стоит, а народ запоем читал его бестселлеры и с нетерпением ждал очередных фильмов по книгам создателя нового для СССР жанра «политического детектива».

Считалось, что автор увлекательных повестей и романов не писал пьес как таковых. Это не совсем верно. Я знаю минимум две вещи, сочиненные Семеновым специально для театра: «Правда за девять рублей» (1961 год) и драма «Иди и не бойся» (1963). Особой славы драматургу эти опусы не принесли – особенно по сравнению с его фильмами. Зато не было в стране сцены (может, за исключением некоторых столичных), где бы не ставили инсценировки по детективам Юлиана Семеновича. А вот легендарную «Петровку, 38» и «Огарева, 6» он превратил в пьесы самолично. И в нашем театре в разное время шли, и довольно успешно: «Петровка, 38», а затем – «ТАСС уполномочен заявить…»

Но Севастополь – не многомиллионная Москва, все зрители уже пересмотрели эти спектакли, оставалось показывать их только на гастролях. Однако, как я уже сказал, почти в каждом городском театре значился в репертуаре «джентльменский набор» семеновских детективов.

Удивить и привлечь зрителя можно было каким-то совершенно новым или же малоизвестным произведением сверхмодного беллетриста. А вдруг в загашнике у знаменитости окажется что-нибудь «эксклюзивное» – для соседей по крымскому берегу!?

В нашу первую встречу я обо всем откровенно рассказал Юлиану Семеновичу. Он отреагировал на просьбу спокойно и деловито.

– Подумаю. Дайте мне пару дней.

И вот долгожданный звонок из Мухалатки, и – интригующее: «Я, кажется, кое-что придумал. Подгребайте»…

Семенов, прищурившись и продолжая дымить сигаретой, выдвинул нижний ящик секретера, вытащил из-под стопки бумаг папку.

Солидная, на застежках, двуцветная – желто-красная. Помню еще, чисто автоматически подумал про себя: испанский флаг. И – словно в воду глядел!

– Как вы относитесь к Испании?

Я улыбнулся.

– С большой любовью. Последний раз был там три месяца назад.

Брови мэтра удивленно приподнялись.

Ага, понятно: знакомивший наш егерь, прихорашивая мой образ, не сказал, что в завлитах я всего лишь пару недель, а еще два месяца назад вояжировал с репортерским магнитофоном на плече по райскому Лас-Пальмасу – там, на Канарских островах ремонтная база черноморских судов.

– А Саша представил вас как поэта, актера и режиссера. Выходит, еще и моряк, и мой коллега – журналист. И тоже неравнодушен к Испании!

Я знал, что Семенов несколько лет заведовал корпунктом «Литературной газеты» в Мадриде и неплохо владел испанским. И все же не преминул прихвастнуть, прочитав из Гарсиа Лорки – на языке, который мне казался испанским: «Эль барко собрэ ламар…»

Хозяин «бунгало» подхватил строку, раскатистым «р» подчеркивая какое-то особо звонкое, видимо, каталонское произношение.

Словом, обменялись «верительными грамотами».

Юлиан посмотрел на часы.

– Перейдем к делу. Похоже, я нашел то, что вам нужно. Пьеса никогда не шла на театре… – он несколько замялся и уточнил: – В Советском Союзе. Была попытка поставить в Праге, но что-то у них не склеилось.

Он расстегнул застежки на желто-красной, «испанской» папке, вынул титульный лист. На нем от руки было написано: «Юлиан Семенов. ПРОВОКАЦИЯ. Драма в двух действиях».

– Действующих лиц, конечно, многовато. Но при необходимости можно подсократить…

Честно говоря, невольно удивила такая мгновенная авторская «уступчивость», как говорится, априори. Потом не раз убеждался: Семенов, к счастью, не страдал комплексом «неприкасаемого гения».

Договорились, что, как только прочитаю пьесу, звоню, и мы встречаемся снова.

Естественно, проглотил «Провокацию» залпом, едва вернулся домой. И… зачесал в загривке. Сердце от восторга не колотилось, разум не восклицал «Да-а-а!» При всем том, что наворочено событий и детективных перипетий невпроворот, острый сюжет тонул в длиннющих и довольно скучных монологах героев, весьма декларативных, хотя и чрезвычайно умных, нашпигованных бездной неизвестной доселе (по крайней мере, мне) информации, великолепных логических построений, отточенных и остроумных афоризмов.

Время действия пьесы – 1938 год, конец Гражданской войны в Испании. Поражение интербригад. Первая серьезная вылазка фашизма. Среди действующих лиц: коммунист-республиканец, которого автор с вызывающей прямолинейностью называет Пьер Республикэн, влюбленная в него танцовщица Ани, резидент гитлеровского «абвера» Рогмиллер, агенты СД, таинственный Азиат, шеф полиции, монах, портье. И, конечно же, как нередко у Семенова, – Журналист, в коем легко угадывается характер, ум, авантюрность и образованность самого Юлиана.

Весь сюжет крутится вокруг саквояжа, в котором хранятся списки оставшихся в живых и перешедших в подполье республиканцев. Охота за списками, которую ведут и гитлеровцы, и фалангисты, составляет сквозное действие пьесы.

На встрече со зрителями после премьеры (о ней разговор дальше) Юлиан Семенович скажет:

– История спасения саквояжа с именами оставшихся республиканцев – она имела место быть (любимое выражение Юлиана. – Б.Э.) Имела место быть и трагическая судьба женщины – такая, как у нашей Ани...

Героиня пьесы – танцовщица Ани под занавес погибает, унеся с собой тайну саквояжа.

В «Провокации», как и в любой вещи Семенова, отправная точка сюжета – реально существовавший факт. Его величество Факт – главный возбудитель творческого процесса знаменитого «детективщика». Потом, по ходу работы факт этот может преобразиться до неузнаваемости, но толчком для писательской фантазии Юлиана всегда становился обнаруженный им самим в архивах или «подброшенный» друзьями-чекистами документальный случай. И в этом смысле беллетрист Семенов до конца дней своих оставался журналистом, репортером, для которого Факт – есть Бог, а все остальное – от Бога: умение увлечь читателя повествованием, мастерство фразы, страсть, интеллект.

К трем часам ночи прочитал «Провокацию» вторично. Нет, конечно, Семенов есть Семенов: сама фабула драмы, безусловно, увлекательна, фейерверк неожиданных сюжетных поворотов, есть сочные образы. Но… Все несколько расхристанно, порой не сходятся концы с концами, удручает многословие – как это ни парадоксально, велеречивость уживается с диалогами, словно написанными Хемингуэем, – лаконичными, замешанными на тонком подтексте, на «втором плане», диалогами, где есть, что играть актерам. Но вдруг – рядом с железной логикой рассуждения героев – абсолютно никакой логикой не объяснимые, не мотивированные эмоционально, их поступки.

Короче, радость обретения «права первой ночи» сменилась растерянностью и разочарованием, в которых самому себе не хотелось признаваться. Пьеса пока явно сырая, над ней работать и работать. Но захочет ли мэтр? И, вообще, как сказать знаменитости об этом? Еще разобидится, засунет свою драму в желто-красную папочку и вернет ее в нижний ящик старинного секретера. А нам позарез нужен на афише Семенов! Мне уже виделись рекламные щиты с интригующей припиской: «Право первой постановки предоставлено автором Севастопольскому театру имени А. В. Луначарского»…

Я был совершенно желторотым завлитом, и «разборки» с маститыми драматургами еще только предстояли: Михаил Рощин, Александр Гельман, Эдуард Радзинский, Александр Галин… Очень скоро придет умение дипломатично, но упрямо вынуждать даже авторов подобного масштаба где-то что-то подсократить, поменять или дописать – разумеется, от имени постановщика, которому так удобно свалить сию неприятную миссию на заведующего литчастью!

Но с Семеновым все оказалось намного проще и легче.

Прочитав в третий раз пьесу, ознакомив с «Провокацией» членов худсовета, я отправился в мухалатское «бунгало» Юлиана Семеновича с хорошо подготовленными аргументами для разговора о правке.

Запустил «леща»: мол, прочитал на одном дыхании, однако… есть кое-какие просьбы….

Юлиан, тертый калач, внимательно пронзил меня смеющимися угольками глаз.

– Так, перейдем к делу. Что не понравилось?

Страницы