Леонид Андреев

Печать и PDF
Публикатор: 
Опубликовано: 
18 августа 2011

Личность и творчество

 

I.

 

1.

– Как познакомились?

Не помню. Разве важно?

Впрочем, кажется, так: смотрело в окна апрельское солнце, наступала весна, я сидел в одной из московских редакций.

Отворилась дверь и вошёл человек в косоворотке, чёрной поддёвке, чёрной шапке на чёрной голове, с чёрными глазами, и я услышал, что это – Андреев.

– Газетный фельетонист и начинающий беллетрист!

Мало ли их, газетных фельетонистов, которые в то же время начинающие беллетристы!

– Его Горький любит!

А! Это – дело другое! Если и Горький любит, тогда другое дело. В то время – и вдруг увидеть любимца Горького, – шутка?

Кто-то отозвал меня в сторону и, приложив руку ко рту, шепнул мне на ухо:

– Пьёт!

– Ну?

– Ей Богу!

А потом, через два года, я читал в одном из газетных отчётов:

«Лектор, д-р Иванов, подробно остановился на анализе психопатологических типов Леонида Андреева и поставил их в связь с порочной жизнью автора, так как хорошо всем известно, что Леонид Андреев пьёт и даже лежал в клинике, лечась от этого тяжёлого недуга, сведшего в могилу не один русский талант…»

А через несколько дней в той же газете увидел первое (и последнее) «письмо в редакцию» самого Андреева, из которого оказывалось, что Андреев, действительно, лечился, но … от желудочной болезни.

В то время мы встречались редко, мало говорили, но впоследствии сблизились, и я узнал от него, как и откуда пошёл этот слух.

Конечно, «пить» – Андреев никогда не «пил», но верно то, что пора студенчества и у него прошла не без тех попоек, какие знал даже тихий и болезненный А. П. Чехов.

Но потом, где бы ни упомянул Леонид Андреев о пьянстве и пьяницах, считали своим долгом разгадать:

– Это он про себя.

В «Рассказе о Сергее Петровиче» студент Новиков лазит по деревьям, любит пошуметь, много играет на бильярде, пьянствует.

Довольно!

– Новиков, – вы знаете? – это ведь автобиография!

– Как так?

– А так вот. Кто же не знает, что сам Андреев половину своей жизни проспал на бильярде!

– Да что вы?

– Ей Богу, вот…

Прототипом для личности Новикова Леониду Андрееву послужил его товарищ по университету, человек редких дарований, хорошей начитанности и большого природного ума. Теперь он – один из выдающихся русских учёных, и Леонид Андреев и по сейчас ещё сохранил о нём самые радостные и светлые воспоминания.

Если есть что-нибудь автобиографическое в «Рассказе о Сергее Петровиче», то только одно: подчинённость ницшевским влияниям. Для Андреева Ницше одно время стал учителем и кумиром. От Ницше перешли к Андрееву бодрость и сомнения, широта обобщений и крайний субъективизм, величавость поэтических настроений и даже многое из языка. Не всем известно, что Андреев один из первых в России, вместе с П-вым («Новиковым») взялся за перевод Ницше.

 

2.

И «Рассказ о Сергее Петровиче» – не единственный, в котором живые люди и их черты послужили материалом для литературной обработки. Леонида Андреева так часто и упорно упрекают в «сочинительстве», что на этом стоит остановиться.

Его спросили:

– Вы видели когда-нибудь своих героев?

Андреев ответил:

– По крайней мере, большинство! Едва ли я даже мог бы написать что-нибудь, не увидав моего героя в действительности.

Не правда ли, странно? Помилуйте! Такая громадная творческая сила, такая необычайная фантазия – и нуждаться в «натуре»! Леонид Андреев – недурной художник карандашом, и когда-то этот карандаш был его единственным источником существования.

При таких данных и в самом деле было странно слышать о том, что ему всегда нужен манекен.

– А манекен мне, между тем, всегда нужен. Мне нужно живое лицо. Я должен запомнить его жесты, его черты, его фигуру, даже его отдельные слова. Правда, начиняю его я собственной начинкой, но всякий раз, когда пишу, мне нужен тот или другой «натурщик».

Положим, разговор происходил несколько лет тому назад. Но и до сих пор – мне кажется так – Андреев не выдумывает, а воспроизводит. Толчком к «Жизни Человека» послужила одна из картин Гойи. Есть намёки на подобное же происхождение в «Царе-голоде». Многие из орловских обывателей послужили натурой для его ранних рассказов. Пребывание в клинике вызвало «Жили-были».

И т. д., и т. д., и т. д.

Лев Толстой, Ницше и Библия – вот три главных фактора в умственной эволюции и умственном кризисе Леонида Андреева.

Конечно, не обошлось без влияния Эдгара По, даже Гюго, быть может, отчасти и нашего Гаршина, и, конечно, нашего Достоевского. Но всё это второстепенно, всё это – второе, третье, преходящее, отпавшее и ушедшее, и только три знака остаются и поныне, под которыми выросла и оформилась андреевская душа: Толстой, Ницше и Библия.

И по глубокому трагизму последствий, и по силе влияний, и по огромности переворота, произведённого в душе Андреева, главное значение имел Лев Толстой. Он же первый и по времени.

Л. Андреев рано начал читать. Чуть ли не с 5 – 6 лет. Это был не каталог, а мешанина из сказок и былин, классиков и макулатуры, уголовных романов и бульварных повестей, странная и дикая смесь крови, фантазма, правды, ужасов, романтики, вымысла и популярной науки. Андреев захлёбывался.

До четырнадцати лет всё его детство проходило в чтении и шалостях. Более счастливого – беспечного и лёгкого – детства, чем своё, Андреев не знает. Но в четырнадцать лет в руки, вчера цеплявшиеся за сучья, державшие Майн Рида и Понсон дю Террайля, попадает Лев Толстой: «В чём моя вера».

И здесь начало трагедии.

С этого момента закатывается солнце юности, настойчивая мысль становится постоянной гостьей, незваные сомненья поселяются в душе.

– В чём же моя вера?

Но ответа нет, его неоткуда добыть, вопрос застал Андреева врасплох, как не раз и не одного из русских юношей. Андреев отверг, не приняв, всю положительную сторону толстовской веры и остался при отрицательной, – с безверием и неверием.

 

3.

Лет шесть тому назад, уступая настойчивой и горячей просьбе В. С. Миролюбова, тогда редактора «Журнала для всех», Л. Н. решился написать свою одностраничную автобиографию, за которую краснеет и доселе, – автобиографию неполную, скрытную, полуискреннюю, и в ней вот, что, стыдясь и волнуясь, говорил он:

«В 1894 году, в январе я неудачно стрелялся, последствием неудачного выстрела было церковное покаяние, наложенное на меня начальством, и болезнь сердца, неопасная, но упрямая и надоедливая…»

И это – неправда, не вся правда, на две трети скрытая, – конечно, из застенчивости: не раз, а три раза покушался Андреев на себя, не раз, а три раза он пытался расстаться с этой жизнью.

– Раз нельзя победить, надо умереть.

И ему, влюблённому в Мысль, победить жизнь было нужно только Мыслью.

Но…

– Если жизнь не удастся тебе, если ядовитый червь пожирает твоё сердце, знай, что удастся смерть.

И Андреев трижды подходит к ней, упрямо и настойчиво, меняя нож на револьвер, бросаясь под поезд. Почти на целое десятилетие юности растянулся этот период отчаяния и безысходности.

Почти целое десятилетие ушло на скитания по книгам и людям – всё в тех же поисках веры, и Бога, и смысла загадочной человеческой жизни.

– Великая загадка – человек и его жизнь.

Но Бог не откликнулся. И уже спустя несколько лет Андреев стоит, успокоенный и разочарованный, в равнодушном отдалении от него, раз <и> навсегда схоронив мечты на возможность обретения веры.

В 1905 году только ещё начинающий, молодой беллетрист Д., проездом через Москву, сделал визит Л. Андрееву. Тогда только что появился «Фивейский».

Д. долго беседовал с его автором о странном священнике, о жажде чуда и Боге:

– Не верю и не ищу его, – упорно твердил Андреев. – Не верю и не ищу.

Д. смотрел с сомнением. Несколько мистик, он говорил Андрееву о надземной власти и радости той таинственной Силы, которая зовётся Богом, которая манит и не даётся, которую искали века и тысячелетия, которую ищут и разгадывают и сейчас, и будут ещё долго, – быть может, всегда – искать и испытывать.

Андреев стоял на своём. Д. простился и уехал. Пришлось быть ещё в нескольких местах и вернуться в номер часа через два. Когда вернулся, ему подали письмо:

«Если Бог – издатель этого мира, я отказываюсь сотрудничать в этом издании. Леонид Андреев».

Но навсегда осталась для Андреева наставником и радостью другая вещая книга.

 

4.

Лет шесть тому назад молодой автор написал рассказ.

В нём человек, истомлённый жизнью, озлобленный её неправдой и мраком, под влиянием Библии, кончает с собой. Вечером, накануне, вместе с другим он читает «Книгу Иисуса, сына Сирахова», и его больной и уставший мозг поражают стихи:

«О, смерть, отраден твой приговор для человека, нуждающегося и изнемогающего в силах…»

«Перед человеком жизнь и смерть, и чего он пожелает, то и дастся ему».

На другой день, после бессонной ночи, герой стреляется.

Рассказ был посвящён «Леониду Николаевичу Андрееву».

Вскоре от него автор получил письмо:

«За посвящение большое спасибо. Вот она, наша учительница-то – Библия!..»

Как ни неожиданно, но после Ницше, или вместе с ним, на стиль Андреева оказала больше всего влияния, конечно, Библия.

Это слышится везде, и, быть может, больше всего в «Сергее Петровиче», и, особенно, в «Жизни Человека». От этой власти Андреев не уходит, и я думаю, долго ещё не уйдёт.

И вот, я вспоминаю, как недавно ещё этого тончайшего, типичнейшего мистика, с грустящим пафосом, прощающим лиризмом, искателя вечности, влюблённого в Библию, самого яркого индивидуалиста, друга тайны и загадочности, выросшего под знаком ницшевских вдохновений, преданного надчувственному миру, родного брата Эдгара По, по духу, так сугубо и ретиво старались записать в ряды российских социал-демократов. Пробовали, во что бы то ни стало, зачислить в ряды певцов «пролетарского мировоззрения», представить злободневным писателем, враждующим с вчерашним днём, творящим месть в сердцах, исполненным гражданского гнева, чуть ли не двигающим какую-то неясную, незримую, но страшную силу на борьбу с буржуазией и режимом!

Леонид Андреев – «большевик»! Как вам это понравится?

На минуту, впрочем, желание обэсдечить Андреева чуть было не удалось.

– А вы знаете, Леонид Андреев эс-дек!

– Ну?

– Ей Богу!

– И пьёт?

– Нет, теперь уже не пьёт.

– Ну, слава Богу!

И в 1905 году этот Леонид Андреев, весь во власти мистических раздумий, весь в предчувствии смерти, поэт ночных страхов, зрящий тайну, влюблённый в вечность, художник одиночества и скорби, стал вдруг, по щучьему велению, слыть социал-демократом, каким-то партийным членом, у которого общая программа и не менее общая практика. Должно быть «тактика» творчества и «программа» вдохновения!

– Леонид Николаевич, Вы – с. д.?

Удивлённо взглядывает и потом спокойно отвечает:

– Одно дело – Маркс. Другое – марксисты. Третье – социал-демократия.

– Всё же думаю и хочу верить, что ни один из ярлычков ко мне не пристанет. Надо сказать, впрочем, что уже в следующем, 1906, году кто-то пустил слух:

– Леонид-то Андреев – слышали?

– Что такое?

– Записался в мистические анархисты!

– Ну?

– Ей Богу.

– А пьёт?

– Ну, конечно, пьёт… 

 

5.

Разумеется, «Л. Андреев – мистический анархист» – такой же хороший вздор, как и «Л. Андреев – социал-демократ»: он ни м.-а., ни с.-д., – он просто Л. Н.

– Леонид Николаевич Андреев, которому близка демократическая идеология только потому, что он умён и любит людей. Последняя черта особенно ярко и особенно резко бросается в глаза, ясно чувствуется, сразу угадывается. Один из самых нежных людей, которых я когда-нибудь встречал, с тяготением к мистике и любви, он допускал возможность подозревать в нём сочувствие к мистикоанархизму.

– Леонид Николаевич, неужели вы сочувствуете м.-а.?

– У них есть много верного. Но я уже знаю, почему, – все они говорят так, будто нарочно стараются, чтоб остаться непонятыми.

Кстати: об одной странности судьбы.

Одним из самых ожесточённых врагов последних произведений Л. Андреева стала Зинаида Гиппиус (Антон Крайний). Правда, и прежде она не была в очень большом восторге от андреевского творчества, но ещё сравнительно недавно она находила Андреева, по крайней мере, «самым ярким светилом», хотя бы только «в созвездии Большого Максима». Всё же тогда она не отправляла Андреева в общую «братскую могилу» с некоторыми из «молодых».

Андреев шутил:

– Моим героям с героями Кузмина и в могиле страшно!

Но вот, когда впервые, в давно покойном журнале «Жизнь», появился андреевский рассказ «Жили-были», в редакцию пришёл Д. С. Мережковский и взволнованно спросил:

– Кто скрывается под псевдонимом «Леонид Андреев»: Чехов или Горький?

Так меняются вкусы.

– Мне, впрочем, нравится Антон Крайний.

О Мережковском я и не говорю. Во всяком случае, – говорил Андреев, – пока они меня даже бранят, я их читаю с удовольствием, не сержусь и только спрашиваю себя: в чём дело и где причина такой неумеренности в порицаниях? А тайно сам я больше на стороне и своей «Тьмы», и своего «Проклятия Зверя», чем «Рассказа о семи повешенных», который похвалили и Вы, и Алексей Кириллов в «Весах», и, кажется, ещё многие. «Тьмы» так и не поняли, а, может быть, и я сам не сумел сказать так, как хотел.

Но при всём своём громаднейшем таланте, при бесспорном уме и чуткости, Андреев должен проигрывать литературные битвы. И мне на память приходит Верхарн: «в одной из своих лекций Эдмон Пикар утверждал, – пишет он, – что в эстетических битвах важнее иметь характер, чем талант».

И вот, я думаю, что у Андреева такого характера нет, и, быть может, это невыгодно для него, дурно отзывается на его успехах, но мне этот недостаток дорог и люб. Ах! Так много развилось литературной политики и литературных политиканов и так мало осталось литературы и литераторов!

 

6.

Леонид Андреев никогда не был в дружбе со скукой. То „L’ennui de vivre”, которое заставило поэта современности и города воскликнуть:

«Хотел бы я не быть Валерий Брюсов», –

Этого утомления жизнью, чредой дней и сменой вкусов Л. Андреев не знал никогда.

С вечно деятельной головой, не умеющей успокаиваться, с мыслью, не знающей сна, он может не радоваться, но ему невозможно быть праздным и измождённым, и скука – не тот гость, с которым Андреев стал бы кокетничать. Он всегда подвижен, а мозг его напряжён и в вечной работе.

Афоризм – дитя сосредоточенности. И оттого их так много у Андреева: перелистайте его книги, всмотритесь внимательнее в эти страницы. Там и здесь блестят они, как драгоценные камни, как весело кинутые росные капли на листьях зелёных дерев.

Язык Андреева всегда напоминает мне его глаза. Такой же горячий он, яркий, мягкий и смотрящий внутрь вас. Что удивительного в таком сближении? Глаза красноречивее и убедительнее всего человека, а „style c’est l’homme”. Две величины, аналогичные третьей, должны быть аналогичны между собой.

Потом, никто не умеет быть таким мягким, горячась внутри, как он, этот прямой и высокий человек,

Будто вырубленный из куска чёрного мрамора.

Но кто сказал, что Леонид Андреев – мрачный пессимист?

Или русские интервьюеры, как и русские критики, и до сих пор ещё во власти романтики «Прекрасной незнакомки, умирающей на гробе своего мужа»?

Андреев по-весеннему молод. Молод душой, и глазами, и телом. По своим настроениям это – юноша, по-юному ищущий и по-юному верящий. Правда, он очень скрытен, этот юноша, Андреев. Когда добрые знакомые слишком легко забираются в его душу и там пробуют расположиться запросто, как дома, хозяин этой души тотчас закрывает двери своего дома накрепко, на все ключи. И тогда сдвигаются брови, редкие слова выходят осторожно-холодными, а глаза глядят и будто не видят.

Интервьюер возвращается домой, берёт перо и пишет:

«Этот мрачнейший из пессимистов современности нас принял, как врага…»

Но у этого «мрачнейшего из пессимистов современности» на душе поют птицы, всходят зори, цветут цветы. Удивительно смеётся он! Его остроумие легко и летуче, подмечает самые смешные стороны, умеет в мелочи разгадать и нарисовать всего человека во весь рост, – и его слабости, и его неуклюжесть.

Если б живые не читали, а читающие не сердились, я вспомнил бы сейчас многие из этих пятистрочных характеристик, но живые читают, а читающие сердятся!

Страницы