Конец Серебряного века. Сценический этюд

Печать и PDF
Опубликовано: 
14 января 2012

От редакции

 

Продолжаем серию публикаций, посвящённых событиям 1921 года, ставшего «траурной» страницей в истории русской литературы ХХ века.

К происходившему в Петрограде проявлялся особый интерес со стороны русской общественности, находившейся за рубежом. Крайне несвоевременная и не всегда достоверная информация поступала в зарубежные периодические издания из России. На фоне сообщений о свирепствующем в советской России голоде и начавшихся репрессиях, практически незамеченной прошла смерть «трагического тенора эпохи» Александра Блока, извещение о которой, в виде стихотворного отклика одного из сотрудников газеты «Сегодня», Виктора Третьякова, появилось лишь спустя неделю.

Через 8 дней после публикации в «Петроградской правде» списка расстрелянных лиц, участвовавших в «заговоре» профессора Владимира Таганцева, Рига узнала о гибели поэта Николая Гумилёва, значившегося в «расстрельном» списке под № 30.

Смерть поэтов, Блока и Гумилева, в стремительном разрушении «уходящего в свой туман» Петрограда приобрела символический оттенок, и не случайно, что именно она стала обозначением конца Серебряного века.

 

* * *

 

 

Шурша спадают свитки лет,

Кружатся, в прошлое ложась,

Им антикварий смотрит вслед,

Тоской предчувствия томясь.

 

А вихри яростных комет

За леса дальнего чертой

Подъемлют небывалый след,

Зелёный, томный, грозовой.

 

К прошедшему возврата нет,

Иные блещут времена.

Весь мир - трагический сонет

И в нём душа заключена.

 

Напев старинный не допет,

Уже взорвались и шипят

Хвосты карающих ракет

И грозно небо бороздят.

 

Удар! Пылают свитки лет!

Багряный бунт и Нищета!

И первым падает поэт,

За ним влюблённая чета.

 

Виктор Третьяков. «Неизбежность»

 

 

 

Петроград, конец Серебряного века. Век уже не поэтичен, он беспощаден и груб. В поступательном развитии европейской культуры уходящий fin de siècle рождает новую эпоху; за мучительной агонией Серебряного века виднеется в тени Смоленского кладбища поэтический белый гроб. Период бурного расцвета поэзии сменяется безумством разобщённого Петрограда, разводящего мосты над безвозвратно уходящей волной эмиграции. Зарубежные газеты пишут о плывущих в петроградский порт караванах помощи Красного креста. В Лиге Наций гремит призыв легендарного полярника Нансена к спасению миллионов голодающих в Советской России.

Петроградская чека набирается опыта и набивает руку. Петроградская интеллигенция, та, что не достреляна чекой, умирает от голода. Тихий и хриплый голос её - шёпот завсегдатаев квартиры на Литейном, героев «Поэмы о голодном человеке» Аркадия Аверченко. Иные разорены и рассеяны по Европе.

Доносятся их голоса.

 

- Сейчас Россия голодает так, как никогда не голодала Индия, - неслыханно, небывало, невообразимо! По своим формам, размерам, отчаянью, потрясающим картинам, по своей безысходности русский голод, воистину, историчен. Он становится сказочным. Самая богатая, самая изобретательная, не знающая удержу и мер фантазия не в состоянии нарисовать себе весь ужас этого последнего издыхания огромной страны. А она, именно, дохнет, как забытый в зверинце зверь. Издыхает и воет голодным, предсмертным воем. И эти стоны, этот вой и вопли так страшны, их однообразный, тоскующий крик в ночи так зловещ и жуток, что нельзя не услышать. И кое-кто услыхал. До чьих-то ушей долетело. Кто-то, где-то, что-то, как-то, будто делает.

Но тут мы сразу натыкаемся на изумительный факт.

В тот самый момент, когда рука с куском хлеба протягивается к голодному рту, её тотчас же отстраняют. Между разинутым голодным ртом и куском хлеба встаёт комиссар. Ему надо знать, почему эта корка попадает голодающему. Он должен убедиться, что это делается бескорыстно. Дзержинскому, Каменеву необходимо удостовериться, что привезённый хлеб аполитичен и в его мякише не скрыт заговор. Они готовы принять контрреволюционный фунт, но без контрреволюции! Им, видите ли, мало того, что советский рай будет кое-как подкормлен милостями буржуазного ада! Человек тонет. Ему бросают спасательный круг, а он в сомнении: «не для того ли, чтоб убить на берегу?»

Страна, как утопленник, идёт ко дну, а правители заботливо её оберегают, - как бы не промокла! Общий голос твердит, что к весне погибнет пять миллионов человек! Погибнет от голода в 20-м веке! Но людям власти - ничто. Надо управлять, хотя бы и кладбищем. Надо усидеть, хотя бы и на престоле мёртвых!

 

Этот зычный баритон принадлежит знаменитому критику и запойному пьянице Петру Мосеевичу Пильскому, основавшему некогда в Петрограде первую всероссийскую школу журнализма. По воспоминаниям В. П. Катаева, «перед ним на столике всегда стояла бутылка красного бессарабского вина, и на его несколько лошадином лице с циническими глазами криво сидело пенсне со шнурком и треснувшим стеклом». Увы, господин прапорщик Валентин Петрович! Пётр Мосеевич вкушает бордо, будучи уже далеко от блаженной памяти столичного города, как и известный сын одного протоиерея, сжигавший в «буржуйке» пущенное на щепу бюро красного дерева работы Тура по рисунку знаменитого художника.

 

Александр Валентинович Амфитеатров, писатель. К чёрту и Тура, и художника: руби!

Бухает топор, шипит-визжит пила... ура! в буржуйке засверкало пламя... да какое же оно красивое и благовонное!.. Нерон сжёг труп Поппеи на костре из аравийских ароматов, а в эпоху Возрождения банкир Фуггер затопил для Карла V камин корицею... Жалкие хвастунишки! Мы, петроградцы, ежедневно побивали их рекорды, кормя свою буржуйку красным, пальмовым, палисандровым деревом, морёным дубом, эбеном, а уж о карельской берёзе, орехе, буке и т. п. - стоит ли и говорить!..

... Я лично принуждён был последовательно сжечь, таким образом, штука за штукою, всю свою мебель на первых двух квартирах, с которых приходилось бежать, по мере того, как холод приводил их в нежилое состояние: лопались трубы центрального отопления и водопровода, полы покрывались льдом, и забастовавший ватерклозет извергал на паркет все свои нечистоты. Но на третьей, последней квартире, у нас своей мебели уже не стало, а холод не щадил... пришлось уничтожить и чужую! Двери в комнатах тоже сожгли. К моменту нашего бегства на квартире из дерева уцелели только профессиональные - рояль моих сыновей-музыкантов и мой письменный стол, кровать, два-три кресла да вешалка. Всё остальное пожрала она - ненасытная малютка-буржуйка.

 

Прибывший в Финляндию и находящийся в Териоках в карантине Амфитеатров бежал из Петрограда вместе с семьёй на лодке. На днях Амфитеатров прочитает в Гельсингфорсе доклад о положении в Советской России.

Объявление в газете «Сегодня»

 

Не сегодня-завтра пёс безродный - Петроград околеет от голода на морозе. Вымрет от сыпняка. За четыре года революции население его сократилось впятеро и составляет всего 500 тысяч. Семьсот - с гарнизоном. Горожане умирают в зловонных лазаретах, унося с собой юные жизни воспитанниц медицинских курсов.

 

Татьяна Сергеевна Варшер, историк античности, автор топографического атласа Помпеи. Возвращаюсь домой: на двери кнопкою приделана записка (выработанный петроградцами метод сообщения) «Леночка умерла в 12 часов дня - похороны в четыре». Леночка Холодковская, племянница известного профессора и переводчика - 22-летняя медичка IV курса. Она старшая в семье, она надежда семьи, она солнце её.

Умерла, как и полагается медичке: ухаживала за сыпнотифозным и заразилась.

 

Упокой, Господи, душу рабы Твоея...
Скучно!

 

В четыре иду в церковь Боткинских бараков. В церкви несколько десятков гробов. «Боже мой, какой ужас», - вырывается у меня... Сторож любезно открывает мне боковую дверь. «Что это?» - Да ничего особенного. Гробы стоят на гробах - сколько их, не сочтёшь. - «Вот отвезём ночью, из гробов вынем, закопаем в общую могилу, а гробы назад»... Всё же батюшка заходит сюда... покадить немного для проформы.

И вспомнился мне рассказ из далёкого детства. Ехали из города Каширы двое помещиков и везли гроб третьему. Поднялась метель - один и говорит другому: «Иван Иванович, я в гроб лягу, там теплее». - «Что ты! Борисовы скажут, что я подержанный гроб купил». Оказывается «подержанный гроб» не анекдот, а действительность...

Амфитеатров. Трудно представить себе, в каких тяжёлых условиях живёт русская интеллигенция. Московский профессор Покревский умер под ношей дров, которые он тащил к себе в квартиру. Профессор Иностранцев умер с голода. В Советской России хоронят за счёт государства. Поэтому Иностранцеву прислали гроб, но он был размером на подростка, а Иностранцев был очень высокого роста. Тогда родственники покойного выпилили стенку гроба и приделали к нему доску от сорного ящика. В таком гробу и похоронили знаменитого учёного.

Виктор Васильевич Третьяков, поэт. Скудеет Петроградский университет. Уходят от жизни крупнейшие учёные, старинные, кряжистые, яркие люди. Год тому назад Университет потерял сразу Тураева, Шахматова и Венгерова: всё учёные с европейским именем. И вот теперь не стало профессора Введенского.

Уже в прошлом году престарелый учёный жаловался на сердце и одышку. Просил у студентов согласия перенести свои лекции в Высшие Женские Курсы на 10 линии поближе к своей квартире, так как ходить в Университет ему было уже очень трудно. Даже решил совсем отказаться от чтения лекций в случае невозможности перенести их в В.Ж.К. Вид у профессора был очень болезненный: худой, согбенный, лицо жёлтое, глаза впали; ходил и говорил медленно, с трудом.

Жаловался на тяжёлое существование, когда драгоценное для научных занятий время приходится тратить на стояние в очередях и думы о том, что нести из домашних вещей на базар.

«Ещё утром, когда лежишь в постели, - жаловался учёный, - лезет эта дребедень в голову».

Тревожили его и постоянные реквизиции.

«У меня есть несколько шляп для разных сезонов и погоды, как же я могу отдать их и оставить себе одну», - говорил профессор.

Он очень мечтал уехать за границу и читать лекции в каком-нибудь небольшом университетском городе.

Страницы