Категория личины и инфернальная эстетика в повести Н. В. Гоголя «Портрет»

Печать и PDF
Опубликовано: 
14 ноября 2012

Из всех художников XIX века именно Гоголь наиболее полно и масштабно развил христианскую идею преображения жизни, отведя значительную роль эстетическому претворению религиозной системы ценностей. В силе творческого дара, в энергийных потенциях искусства он до конца дней своих был волен видеть и стремился выявить способность вознести к Богу искреннюю и чистую молитву «о мире всего мира». Гоголевская эстетика от начала и до конца религиозна, т. е. проникнута проблематикой трансцендентного, и эта христианская религиозность глубоко ортодоксальна, поскольку в конечном счете в ней акцентируется не что иное, как проблемы спасения души и стяжания благодати, неотделимые друг от друга. Формулирование этого глубинного пласта гоголевских текстов позволяет продвинуться вперед в их понимании в свете православного идеала, позволяет яснее увидеть гоголевскую интерпретацию проблемы преображения как пути от взыскания мира – имманентного состояния всякой тварной природы – к его обретению, а следовательно, и к конечному познанию Истины.

В аспекте данного исследования нас будет интересовать бытование у Гоголя того полюса восточнохристианской феноменологии, который прямо противоположен сфере смыслов, связанной с категорией святости. Мы пойдем тем же путем, которым шел сам Гоголь – путем от противного, от формулирования воплощений инфернального как реальности, противостоящей, с христианской точки зрения, свету Истины, к осознанию телеологии преображения как преодоления этой инфернальности. Материалом для соответствующих комментариев послужит текст повести Гоголя «Портрет», где проблема инфернальности подвергается мощной художественной рефлексии; при этом христианский контекст понимания [1] предполагает использование категорий иконической эстетики в интерпретации художественной реальности, что дает возможность воспринимать эту реальность не с позиций оценки романтической формы, инспирированной западным влиянием, а с позиций анализа внутреннего, ортодоксального содержания текста. Речь пойдет о художественном осмыслении негативного феномена иконической эстетики – категории личины и ее места в поэтическом преодолении инфернальности (греха), т. е. в структуре гоголевского художественного акта.

«Портрет» Гоголя – произведение, в котором демоническая реальность разворачивается и бытует как некое силовое поле. Метафора эта не столь поверхностна, как может показаться на первый взгляд, ибо аккумулирует в себе тот смысл, который позволяет выйти в интерпретации текста за тесные границы романтической эстетики. Подобно тому, как благодать в христианской феноменологии не может пониматься примитивно-наглядно, как какое-то эманационное «излучение», сверхъестественное экстрасенсорное воздействие, но представляет собой энергийную форму Божественного бытия, духовную действительность, которая может либо присутствовать в имманентном мире, либо отсутствовать в нем [2], – точно так же и инфернальная сфера трансцендентного, отрицающее начало, не есть просто необъяснимая надприродная сила, могущая служить предметом поэтизации и гипостазирования как в восточнохристианском, так и в романтическом (и любом другом) контексте, но именно поле, т. е. тоже духовная действительность, тоже форма бытия, только бытия апостасийного, онтологического отсутствия Божественной благодати. Гоголевский «Портрет» принципиально отличен от той ранней смеси народного фольклора и немецкой романтики, в которой действия нечистой силы сами напрашиваются на чисто мифологическое «считывание». В «Портрете» такое «считывание» затруднено, поскольку проступает необходимость видения иного кода, если выражаться семиотическим языком, или, точнее, иного ракурса, своего рода древней «эстетики дистанций» в ее христианском варианте, в рамках которой в смысловой структуре гоголевского текста обнаруживается связь именно с религиозным корнем традиции. И хотя весь текст «Портрета» пронизан рассуждениями о силе искусства в духе чистого «европеизма», это было единственно возможной формулой эпохи, – прояснить же смысл произведения в свете религиозной проблематики способно обращение к древним, освященным слоям духовной культуры, которые, в частности, составили основу лучших страниц русской религиозной философии.

Итак, в «Портрете» мы имеем дело со значительно модифицированным, усложненным и, вместе с тем, несравненно более точным и тонким гипостазированием демонической силы, которая понимается как инфернальное, отрицательное бытие, вытесняющее бытие положительное, проникнутое благодатью. Продуктом именно такого гипостазирования и является собственно страшный портрет ростовщика, несущий смерть. Однако, прежде чем обратиться к самому «страшному фантому», посмотрим, как выражается разрастание этой демонической реальности вне ее гипостазирования, непосредственно в поэтике текста, начиная с первых страниц произведения.

 


[1] Употребление этого бахтинского термина заимствуется нами у И. А. Есаулова (см.: Есаулов И. А. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1995. С. 4 – 6), равно как и термин апостасия (отступление от Бога).

[2] Об этом, в частности, ярко писал о. П. А. Флоренский в своей критике антиимеславческих тезисов архиепископа Никона (см.: Флоренский П. А., священник. Сочинения в 4 т. М., 1994 – 1999. Т. 3 (1). С. 313).

Страницы