Иосиф Бродский

Лингвистическая тема в статьях и эссе Бродского о литературе

29.01.2011

В последнее время в поле зрения науки о языке все чаще оказывается феномен, который обозначается как folk linguistics, т. е. «высказывания, выражающие личные наблюдения или воззрения рядовых и далеко не рядовых носителей языка» (Булыгина, Шмелев, 1999: 148). По количеству подобных высказываний о языке Бродский, пожалуй, превосходит любого другого поэта своего поколения, поэтому представляется особенно интересным проследить за метаязыковыми суждениями, возникающими в его текстах, и выявить связь этих суждений с определенными лингвистическими идеями.

Иосиф Бродский неоднократно повторял, что основная тема его творчества -  время и то, что оно делает с человеком (Амурский, 1990: 113; Биркертс, 1997: 81 и др.). Эта тема в его стихотворениях и статьях всегда тесно связана с языком, что, возможно, отражает когда-то поразившие поэта строки У. Х. Одена: Time <...> Worships language and forgives / Everyone by whom it lives (Оден, 1997: 186 - 188). Таким образом, основной конфликт поэзии Бродского может быть представлен как конфликт времени, которое разрушает мир, с языком, который этот мир создает. Образ языка в творчестве Бродского не раз анализировался исследователями с разных точек зрения (ср., например: Библер, 1993: 174 - 182; Полухина, 1989: 60 - 66, 169 - 181; Пярли, 1996), однако с точки зрения лингвистики этот образ практически не рассматривался.

Два образа пустоты. Георгий Иванов, Иосиф Бродский

08.01.2010

Есть тип писателя, чья поэтика сущностно проявляется именно в сопоставлении – сопряжении ли, противовесе ли. Есть одиночки – их художественные миры самодостаточны, законы, по которым действуют механизмы поэтического высказывания, не требуют дополнений из иных художественных систем.

Художник, стоящий на стыке культурных эпох, зачинает ли он новую или отпевает ушедшую, понятнее и яснее именно с другой, внеположной его миру точки зрения, взгляд же с лезвия границы, на которой пребывают и сам художник, и наблюдатель – будет столь же нечеток, как исследуемая фигура.

В большей части современных исследований Бродский рифмуется с каким-либо представителем из другой системы культурных координат: Бродский и Пушкин, Бродский и Баратынский, Бродский и Донн, Бродский и Евтушенко, Бродский и Оден. Будто исследователи боятся оставить фигуру поэта в одиночестве – может, масштаб резко изменится? В то же время за такими «культурными подпорками» есть логика: сам Бродский дал повод рассматривать его не как часть традиции, но как локус пограничной ситуации в том смысле, который в это понятие вкладывали экзистенциалисты. Сделав громкое заявление о том, что он первый после длительного перерыва стал писать о душе, Бродский тем самым вывел себя из советской традиции (хотя следует понять, что это высказывание носит интенциональный характер, а не объективный культурно-исторический), то есть предложил судить себя по законам русского досоветского и внесоветского поэтического ландшафта.