Иконология преображения в «Пророке» А. С. Пушкина: страница 9 из 9

Опубликовано: 
25 января 2013

Во всеохватывающей иконической символичности пушкинский образ Пророка богословски запечатлел не только микро- и макрокосмическое восхождение от плоти к духу, но и саму природу процесса творения вообще. Художник, поэт как личность творящая, формующая реальность посредством образа, есть орудие Божественного откровения, так же как пророк, устами которого глаголет к народам Господь. Исихастское учение в своей эволюции раскрыло творчество как основное проявление образа Божия в человеке через синергию уподобления [1], явив свои художественные вершины в ликах преподобных. Пушкин, с небывалой ясностью узревший эту духовную динамику, впервые претворил свое озарение в иконической реальности «Пророка». Средоточием же этой реальности становится у Пушкина идея очищения от греха как необходимого условия творчества по Божественному образцу: не говоря об аскетическом искусе, Пушкин, тем не менее, вводит в русскую художественную культуру XIX века именно христианскую, святоотеческую психологию личности [2], являя в ипостаси Пророка, как в иконописных изображениях, сияющий образ Божий. Не в этом ли основа гоголевского понимания «очищенной красоты» русской души, воплощенной Пушкиным? Не в этом ли начало пути художественного преображения жизни на религиозных ценностных принципах, которым проследует сам Гоголь и который станет фундаментом православной эстетической мысли? Не в этом ли стремлении к очищению от греха и есть ключ к осмыслению неразрывности русской духовно-художественной традиции?

Годом позже написания «Пророка» Пушкин воспроизведет свои образно-символические прозрения в стихотворении «Поэт» (1827):

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел. [3]

А спустя чуть менее века А. Блок охарактеризует имя поэт как «символ высокого, подлинного искусства, преобразующего своим вещим словом хаос жизни в стройный космос» [4], и увидит в пушкинском понимании художника «нового человека, призванного участвовать своим даром в преобразовании действительности и человеческой души» [5] (курсив мой - О. К.). Идея преображающего созидания, в своей необъятной полноте явленная Пушкиным как квинтэссенция духовной жизни, обретет свежую почву для прорастания в условиях падшей долу культуры. Но традиция художественного и философского осмысления природы и роли творчества, категорий поэтичности и собственно образа уйдет своими формами далеко от Пушкина, от поэзии и от христианских нравственных и эстетических основ тысячелетней восточнославянской цивилизации.

Вместе с тем, в период широких и многословных дискуссий по поводу духовного возрождения России символическая интерпретация пушкинского «Пророка» как культурного феномена, вместившего, подобно вечному искусству иконописи, опыт осмысления незыблемых духовных принципов, позволяет глубоко воспринять неразрывно бытующую на всех уровнях человеческого сознания аксиологическую и эмпирическую преемственность, восходящую сквозь бесчисленные исторические драмы к эпохе младенчески целомудренного (целостного и мудрого) мироощущения, давно утраченного современным обществом.

 

Опубликованов: Acta Universitatis Szegediensis. Dissertationes Slavicae. Материалы и сообщения по славяноведению. Sectio Historiae Litterarum. XXIII. Szeged, 2004.

 


[1] См.: Иоанн (Экономцев), игумен. Православие. Византия. Россия.  М., 1992. С. 186.

[2] Позднее Пушкин даст не только непревзойденные образцы молитвенной лирики, но и поразительный по глубине драматический анализ взаимоотношения психологии творчества и психологии греха - трагедию «Моцарт и Сальери», в которой пушкинская концепция творчества развивается по линии противостояния греху.

[3] Пушкин А.С. Собрание сочинений в 15 т. М., 1998. Т. 3. С. 195.

[4] Забровский А.П. Освоение пушкинского наследия русской литературой XIХ - ХХ вв. // Теория и практика преподавания русской словесности. Сборник научно-методических статей. Вып. 2.  М., 1996. С. 129.

[5] Там же.

 

 

Страницы