Иконология преображения в «Пророке» А. С. Пушкина: страница 8 из 9

Опубликовано: 
25 января 2013

Важнейшим поэтическим элементом, посредством которого в «Пророке» осуществляется приближение сознания читателя к восприятию этих художественных норм, служит, безусловно, языковая стилистика. Слова влачиться, персты, зеницы, горний, дольний, десница, восстань, виждь, внемли, глагол, определяемые, как правило, холодно-нейтральным термином славянизмы, несут в себе сильнейший духовный заряд именно в условиях языковой ситуации позднего времени. Звучность, яркость, красота и торжественность этого уходящего своими корнями в древность языка неразрывно связаны с религиозной традицией вне зависимости от богословской проблематики и идеологических влияний. По словам Е. М. Верещагина, лишь церковнославянский язык «неповрежденно сохранил национальную русскую (по происхождению православную) духовность [1]. На протяжении сотен лет язык впитывал в себя христианскую веру так же, как и сам народ, являвшийся его носителем. Причем, как указывает Д. С. Лихачев, «церковно-славянский язык объединял культуру не только по горизонтали, но и по вертикали: культуру прошедших столетий и культуру нового времени, делая понятными высокие духовные ценности, которыми жива была Русь первых семи веков своего существования» [2].

Церковнославянский язык, как отражение и хранилище глубинных содержаний души, обладает огромной мощью воздействия на сознание. В «Пророке» употребление церковнославянских слов выступает как единственно возможный вариант выражения нужного содержания. Чудодействие ангела не может быть передано иначе как словами, само звучание, сам интонационный облик которых восходят к освященным временем текстам. Коснувшись перстами человеческих зениц, Серафим отверзает их для постижения Божественной мудрости, подобно тому, как в поэзии псалмов замкнутые немощью греха человеческие уста отверзаются для славословия: «Господи, устне мои отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою» (Пс. 50: 17). Божие откровение не может быть озвучено иначе как в громогласных церковнославянских императивах восстань, виждь, внемли («Слыши, Дщи, и виждь, и приклони ухо Твое... (Пс. 44: 11)). Господь не говорит - Он глаголет, и Пророк должен обрести именно силу глагола, олицетворенного прежде жалом змеи. В соотношении русского слова язык и церковнославянского глагол проявляется очередное скрытое звено глубинной символической динамики пушкинской композиции: язык, как отмечалось выше, обладает двойственной семантикой - это и сосуд мудрости, и в то же время подверженный греху орган; глагол, приближающийся по значению к Слову-Логосу, есть феномен Божественного происхождения, обладавший в средневековой культуре неразрывной знаковой связью с живописным образом, так что «соборный опыт православного богообщения равно адекватно воплощался и в «звучащей» молитве - словом, и в молитве ‘'беззвучной''... через посредство иконного образа» [3]. Собственно, сам образ Бога - образ, физически недоступный для воспроизведения, который Пушкин дерзает ввести в текст, воспринимается только в слове, в глаголе, реализуясь именно как Логос. Эта образно-словесная художественная философия, усвоенная пушкинской интуицией, вылилась в лаконически-отточенные изобразительные формы «Пророка», среди которых славянизмы представляют собой нечто большее, чем стилистические характеристики. Можно утверждать, что посредством славянизмов в «Пророке» достигается реальная связь эпох, связь форм миросозерцания.

Священник П. А. Флоренский в своем «Иконостасе» писал о метафизике материалов, используемых в качестве средств выражения в различных видах искусства: в частности, о характерных для западноевропейской католической культуры звуке органа и масляной краске, связанных своей чувственно-материальной «плотяностью», о метафизике поверхности в изобразительных искусствах (противопоставление податливого, «зыблющегося» холста в станковой живописи недвижности и «онтологичности» доски в иконописи) и некоторых других эстетически значимых аспектах [4]. Признавая принципиальную правоту Флоренского в формулировании оппозиции чувственного и пневматического, выраженной в материале, мы вполне можем применить эту оппозицию в нашем случае к материалу поэзии - языку, и феноменологически пушкинское словоупотребление в «Пророке» предстанет ярким воплощением духовного начала на лексическом уровне, восходящем к сакральной книжной традиции; это сопоставление яснее иллюстрирует суть проводимой нами параллели между иконописными изобразительными средствами и образностью пушкинского текста - параллели не буквальной, но смысловой: перед нами внутреннее семантическое и семиотическое единство двух потоков освященной древности - словесного и живописного. В русской культуре позднего времени одним из основных носителей пневматической интонации является именно церковнославянский язык, через который сознание как бы переходит из одной эпохи в другую, из сиюминутной суеты в вечность, вбирая вековой опыт литургической детерминированности жизненного цикла, утраченный с началом диктата возрожденческого психо- и антропоцентризма. Славянизмы пушкинского «Пророка» оказываются, таким образом, в числе редких примеров исключительного творческого прозрения, раздвигающего границы времени.

 


[1] Верещагин Е.М. Церковнославянская словесность как средство духовного возрождения русского народа // Вестник духовного просвещения.№1. М., 1994. С. 97. В семиотическом освещении характерные аспекты функционирования церковнославянского языка в истории русской культуры даны, в частности, Б.А. Успенским (см.: Успенский Б.А. Краткий очерк истории русского литературного языка (XI - XIX вв.) . М, 1994. С. 42-53).

[2] Лихачев Д.С. Русский язык в богослужении и в богословской мысли // Русское возрождение. №69-70. 1997 (II -III ). М., 1997. С. 43. Вызывает удивление появившееся недавно в научной литературе мнение, что церковнославянский язык следовало бы вытеснить из церковного употребления еще в конце XV века, потворствуя новгородским вольнодумческим тенденциям и открывая дорогу для развития «разговорного» языка (см.: Исаченко А.В. Если бы в конце XV века Новгород одержал победу над Москвой. (Об одном несостоявшемся  варианте истории русского языка) // Вестник РАН, 1998, том 68, № 11. С. 973). Необходимо понимать, что без церковнославянского языка (по сей день продолжающего полноценно функционировать и эволюционировать в качестве языка гимнографии) весь пласт русской церковной и аскетической культуры ушел бы в небытие - ведь даже на современном «развитом» русском литературном языке «литургическая поэзия и даже догматическое богословие не находят себе полного или даже сколько-нибудь удовлетворительного выражения»(Верещагин В.М. Указ. соч. С.98). Именно этим определялась неизбежность существования так называемого периода диглоссии в русской культуре.

[3] Малков Ю. Указ. соч. С. 322.

[4] См.: Флоренский П.А., священник. Сочинения в 4 т. М., 1994-1999. Т. 2. С. 473-479.

Страницы