Иконология преображения в «Пророке» А. С. Пушкина: страница 5 из 9

Опубликовано: 
25 января 2013

Орел (орлица) в христианской культуре является не только аллегорией зрения и символом евангелиста Иоанна, но, продолжая древнейшие мифопоэтические представления, олицетворяет также Божественную любовь, молодость, бодрость духа, обновление («Благослови, душе моя, Господа, и не забывай всех воздаяний Его... исполняющаго во благих желание твое: обновится яко орля юность твоя» (Пс. 102: 2.5)) и поэтому занимает значительное место в средневековой символике крещения и воскресения.

В том же смысле преображение касается и двух других органов чувств - ушей и языка. Вообще характерно, что используемые Пушкиным «телесные» метафоры происходят непосредственно из православной художественной традиции. Метафоры прозрения и обострения слуха, основывающиеся на евангельских и апостольских образцах, типичны для огромного количества православных богослужебных и житийных текстов. «Трепещут ми уди, всеми бо сотворих вину: очима взираяй, ушима слышай, языком злая глаголяй, всего себе геенне предаяй; душе моя грешная, сего ли восхотела еси?» - скорбит автор Покаянного канона [1]. В соответствии с христианской художественной традицией осмысления психологии греха [2] Пушкин, следуя религиозно-эстетическому канону, воссоздает катарсическое движение от мрака, обезвоженности, уныния и безысходного томления падшего в пустыне к пламенному образу Пророка.

Моих ушей коснулся он, -

И их наполнил шум и звон...

Гениальная острота пушкинского языкового чутья проявилась здесь в употреблении слова шум для обозначения неких неземных звуков [3]. Смысловая насыщенность эпизода неизбежно теряется вне православного канонического контекста, в котором единственно бытует эстетически и богословски значимый прецедент - повествование апостола Луки о дне Пятидесятницы: «И егда скончавашеся дние Пятьдесятницы, беша вси апостоли единодушно вкупе. И бысть внезапу с небесе шум, яко носиму дыханию бурну, и исполни весь дом, идеже бяху седяще: и явишася им разделени языки яко огненни, седе же на единем коемждо их» (Деян. 2: 1, 2) (курсив мой - О. К.) [4]. В тексте Деяний изображается ситуация новозаветного откровения, снисхождения благодати, отличающаяся от откровений ветхозаветных яркими ипостасными элементами: Святой Дух сходит на апостолов в виде огненных языков, и сопровождается это явление небесным шумом «дыхания бурна», в то время как даже грандиозное видение пророка Иезекииля с отверзающимися небесами разворачивается в потустороннем безмолвии. Апостол Лука описывает явление Божественной силы в земной действительности [5], и в пушкинском «Пророке» события, происходящие с героем, посюсторонни. Высшее мистическое откровение впереди, а до той поры Пушкин на новом уровне апеллирует к иконическому восприятию, воплощая трансцендентное в зримо-слышимых формах своей художественной реальности, базирующейся на канонических принципах. Для сравнения можно указать на Изборник 1076 года, в котором сказано, что человек должен восходить к духовной полноте, «уши уклоняя от слышания зла, а ‘'умными'' - открыто прилетая к шумению святых словес» [6] ( курсив мой - О. К.). Мы не утверждаем здесь факта прямого заимствования из канонических текстов (хотя непосредственное бытование библейских образов и метафор в сознании Пушкина подтверждается многочисленными свидетельствами), но формулируем сферу смыслов, объективно существующую в мистериальном религиозном контексте.

Характерно, что в этой сфере смыслов, возникающей за рассматриваемым пушкинским эпизодом, сосредоточены развиваемые далее в композиции «Пророка» мотивы огня и дара слова, слитые воедино, как и в изображении священного события у Луки, тем самым выявляется философская многослойность пушкинской интерпретации: романтический импульс, тема жажды вдохновения, облекаясь в религиозном претворении в ветхозаветную канву, затрагивает в своей динамике новозаветный семантический комплекс и предстает как художественная реализация многотысячелетней духовной неразрывности иудео-христианской традиции.

Прежде чем неземные звуки контрастно сменятся мистическим безмолвием, перед нами возникает еще одна картина:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

Эти четыре строки в композиционном отношении могут быть представлены как отдельное «клеймо» в рамках развития эпизода преображения. «Клеймо», в котором ощутимо воплощена одна из основополагающих в  христианской мифопоэтике антитеза горнего и дольнего, производит непостижимый эффект осознания величия, глубины, широты, объема и полноты Вселенной. «Неизмерьна небесная высота, ни испытана преисподняя глубина», - так начинает свое «Слово о расслабленном» Кирилл Туровский [7]. Соединяя несоединимое, Пушкин рисует целостную картину духовно-эмоционального состояния переживания результата преображения - дара ведения. Изобразительная сила этой картины стилистически определяется характерным для домонгольского периода развития древнерусской литературы феноменом, названным Д. С. Лихачевым «эстетикой дистанций». «Чтобы быть эстетически ценным, - пишет Лихачев, - явление должно было быть представлено в громадной перспективе, с далекого расстояния, как бы «с птичьего полета» [8]. «Эстетика дистанций» может быть выявлена и в изобразительном искусстве (собственно, сам по себе «клейменный» принцип служит одной из форм выражения временных дистанций), поскольку представляет собой не столько стиль, сколько каноническую особенность восприятия, которую можно определить как эйдетико-суммарный принцип. В пушкинской картине духовного преображения чисто пространственное противопоставление содержит в себе еще и антитезу трансцендентного и имманентного миров, что с наибольшей наглядностью передается именно в иконописной традиции. Если в своем творческом историческом «всеведении» древнерусские авторы способны были объять события на огромных географических расстояниях, в состоянии пророческого ведения человек духовным взором и духовным слухом охватывает реалии и земного, и небесного миров. Это состояние ведения есть не что иное, как видение в смысле о. С. Н. Булгакова и А. С. Позова [9] - эйдетическое созерцание целостного смысла бытия, данного православному художнику-пророку в отчетливо зримых формах.

 


[1] Там же. С. 39.

[2] Ср. комментарии А.С. Позова со ссылками на авву Дорофея (Позов А.С. Указ. соч. С. 232).

[3] В церковнославянской семантике шум равняется по значению понятию звука вообще (см.: Полный церковно-славянский словарь. Т. 2. С. 837).

[4] См. также службу Пятидесятницы (стихиры на хвалитех, глас 4) .

[5] Говоря о явлении Святого Духа, необходимо отметить некоторую долю условности и сослаться на слова о. С.Н. Булгакова об отсутствии прямого изображения Третьей Ипостаси Божества, иконы Святого Духа. Булгаков задает вопрос: не значит ли это, «что откровение Святого Духа - не в дарах Его, но в самой Ипостаси и принадлежит лишь будущему веку?» (Булгаков С.Н., протоиерей. Икона и иконопочитание. С. 117). Тем не менее, можно сказать, что в символизме текста Деяний мы имеем, по сути, словесную икону.

[6] Цит по: Малков Ю. Тема иконопочитания в древнерусской литературе  XI - XIII веков // Альфа и Омега. Ученые записки Общества для распространения Священного Писания в России.№1(12). М., 1997. С. 320.

[7] Цит по: Словоо полку Игореве: Древнерусский текст / Пер., сост., вступ. ст., вступ. заметки к разделам, примеч. Д.С. Лихачева; Поэтич. переложения В.А. Жуковского, Н.А. Заболоцкого, И.И. Шкляревского. М., 1984. С. 20.

[8] Там же.

[9] См.: Позов А.С. Указ. соч. С. 219.

Страницы