Иконология преображения в «Пророке» А. С. Пушкина: страница 4 из 9

Опубликовано: 
25 января 2013

Поэтически переводя ветхозаветную ситуацию видения в имманентно-ипостасный контекст и тем самым закладывая иконический фундамент своей художественной реальности [1], Пушкин рисует непосредственный контакт человека с Серафимом, существом из иного мира, стоящим в иерархии небесных сил наиболее близко к Богу, пребывающим в немеркнущем свете Его славы и воплощающим собой священный трепет [2], - факт поистине уникальный в истории религиозной эстетики [3] и сопоставимый только с символическими изображениями Евхаристии на основе 6-го стиха 6-й главы Книги Исаии (подробнее об этом ниже, в комментариях к соответствующему эпизоду), как, например, в росписи собора Донского монастыря в Москве. Происходящее у Пушкина преображение личности в результате такого непосредственного контакта символически представлено в действиях Серафима над телом Пророка.

Итак, не отождествляя пушкинского Пророка с ветхозаветным, мы в то же время памятуем и о преодолении в этом образе романтической модели, - у Пушкина мы имеем иной, канонический путь утоления духовной жажды. В первоначальной редакции «Пророка» первая строка звучала как «Великой скорбию томим» [4], очевидно, буквально отражая психологическое состояние Пушкина во время написания стихотворения. Позднее вносится значительная поправка, придавшая произведению с первой же сцены «несравненно большую глубину. Духовная жажда, почти забытая современным человеком, побуждала говорить древнееврейских пророков. Ее имел в виду Христос, когда беседовал у колодца с самарянкой... Об этой «духовной жажде» Пушкин громко сказал в окончательной редакции «Пророка» (1828)» [5]. Духовная жажда есть прежде всего волевое стремление, но стремление, протекающее в отягощающем мраке. Явление Высшего мира, Высшей благодати знаменует собой преддверие качественно нового этапа духовного бытия личности - просветление психологически довлеющей темной цветовой палитры и начало очищения, пробуждения Первообраза посредством чудодействия.

Чудодействие составляет второй, центральный уровень, или «клеймо», композиции, формирования образа Пророка, - «клеймо», которое можно обозначить непосредственно как преображение. «Чудо - диалектический синтез двух планов личности, когда она целиком и насквозь выполняет на себе лежащее в глубине ее исторического развития задание первообраза», - писал А. Ф. Лосев [6]. Испытывая преображающее воздействие Свыше, выраженное в тексте пронизанными библейским символизмом метафорами, личность освобождается от материально-психической обусловленности земного мира и, оставаясь в его рамках, обретает свойства мира иного, необходимые для несения пророческой миссии - миссии провозвестника Истины.

Чудодействие также осуществляется в несколько этапов, в основе каждого из которых лежит определенная «телесная» метафора. Сначала преображению подвергаются глаза:

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Сила чудодействия, гениально переданная одним лишь словом коснулся (легкие персты как признак духоносности), метонимически распространяется с органов зрения на всю душевную сферу человека, открывая возможности и для духовного самоанализа, и для духовного видения окружающего. «Светоподательна светильника сущим во тьме неразумия, прежде гоняй Тя Павел, богоразумнаго гласа силу внуши и душевную быстроту уясни; сице и мене темныя зеницы душевныя просвети», - так выражено моление о чуде в Акафисте Иисусу Сладчайшему [7]. Понятие вещий, трактованное Пушкиным в контексте внезапного озарения и противопоставленное душевному неведению, в сущности, несет в себе глубочайший смысл наличия в мире великого, трансцендентного Знания, разлитого во всем, даже в самых, казалось бы, приземленных, бытовых, малозначительных вещах, а, следовательно, доступного каждому при условии истинно духовного стремления. Но лишь силою благодати в личности Пророка одним прикосновением Серафима разрушаются плотские преграды на пути этого стремления к видению и ведению человеческой души, судьбы, истории.

 


[1] Протоиерей С.Н. Булгаков писал в связи с понятием религиозно-художественного канона о видениях и видениях, различая «как видения, т.е. определенного содержания ‘'образы'' (‘'изводы'') икон, так и видения, т.е. определенные типы и способы трактовки изображения» (см.: Булгаков С.Н.., протоиерей. Икона и иконопочитание. Догматический очерк.  М., 1996. С. 92); это -несколько иная терминология, отличная от той, о которой шла речь выше, но также иллюстрирующая сущность ипостасной структуры, реализованной в «Пророке».

[2] Священник Г. Дьяченко в своем Полном церковно-славянском словаре приводит толкование епископа Петра на Книгу Исаии, согласно которому шесть крыльев серафимов символизируют высшие духовные способности: первые крылья «знаменуют страх Божий, сознание своего ничтожества пред Творцом» как «чувство высших существ» и святых; вторая пара крыльев «суть крылья сознания своей слабости и несовершенств своих пред лицем Владыки»; третья пара «знаменует возможность и готовность перенестись, по воле Владыки мира, всюду, куда направит Он своего посланного» (Полный церковно-славянский словарь: В 2 тт. / Сост. свящ. Г. Дьяченко. М., 1998. Т. 2. С. 592). В этой связи рассуждения А.С. Позова о «серафизме» Пушкина едва ли можно трактовать как эмоциональное и терминологическое излишество. У Позова читаем: «Поэзия ‘'священного ужаса'', или серафическая поэзия, занимает самое высокое место в творческом наследии Пушкина. <...> Пушкин сделал страх Божий, священный ужас, источником поэзии. В самом серафическом из всех своих произведений, в ‘'Пророке'', Пушкин показал новое таинство, не предусмотренное святоотеческим и аскетическим богословием и школьным катехизисом, восьмое таинство сверх семи церковных таинств, - таинство пророческого посвящения. <...> Он обретает серафическое, ангельское знание, обновленные и восстановленные чувства и универсальное внутреннее чувство, дающее ему внимать внутренней гармонии миров... <...> Тема священного ужаса становится глубочайшей и интимнейшей в пушкинской лирике. <...> ...здесь у Пушкина обнаруживается родство поэзии и философии, их онтологическая связь, их синтез. Созерцается сама вещь в ее первозданности, а не явление, не образ и подобие...» (Позов А.С. Метафизика Пушкина. М., 1998. С. 234-236). Хотя нельзя безоговорочно распространять все сказанное на личность Пушкина, очевидно, что сотериологическая архисема, объединяющая понятия священного ужаса (реализованного, в частности, в серафическом символизме), очищения чувств, а также сокрушенного сердца и покаяния, является единственно возможной основой феноменологической интерпретации художественных текстов Пушкина, трактующих религиозную тематику, - если, конечно, мы ориентированы на символическое прочтение пушкинских образов, без которого все  подобные рассуждения теряют смысл. Ср. известные строки «Стансов» (1830), в которых Пушкин сжато эксплицирует интуицию «Пророка»:

И внемлет арфе Серафима

В священном ужасе поэт

(Пушкин А.С. Указ соч. Т. 3. С. 212) (курсив мой - О.К.).

[3] На этот аспект любезно обратила наше внимание М.М. Лоевская.

[4] См.: Васильев Б.А. Указ. соч. С. 108.

[5] Там же. С. 108-109.

[6] Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991. С. 144.

[7] Православный молитвослов и псалтирь. М., 1997. С. 72.

Страницы