Иконология преображения в «Пророке» А. С. Пушкина: страница 2 из 9

Опубликовано: 
25 января 2013

Почему так близки для Пушкина понятия поэт и пророк? Типологическая параллель здесь вполне очевидна: мысль о Боговдохновенности художественного творчества, как известно, впервые с достаточной концептуальной отчетливостью выявляется в эстетике Возрождения, одновременно сохраняя связь со средневековой сакральной традицией и окрашиваясь при этом в характерные индивидуалистические и артистические тона [1], а впоследствии обретает как бы вторую жизнь в романтическом мировоззрении. Тогда-то и возникает образ поэта-пророка, задача которого внимать Божественному откровению и воплотить это откровение в своем поэтическом творчестве. Профессор А. Н. Горбунов, исследуя поэзию английских романтиков (С. Т. Кольриджа, У. Блейка), говорит о концепции поэта как пророка-визионера, который зрит видения, воспринимает нечто недоступное простым смертным. За полвека до Пушкина у английских авторов (и особенно у Блейка) образ библейского, ветхозаветного пророка переосмысливается в метафору, служащую целям выражения задач творческой деятельности [2]. Интерпретация сакральной природы художественного творчества приобретает в романтизме крайне субъективистскую форму: здесь фактически обожествляется человеческое воображение [3]. Православный иконописец не преображает мир по своему усмотрению, но являет преображение как цель духовной жизни; для того, чтобы постичь «изнутри» горний мир, от него требуется внутренняя духовная чистота, приближенность к духовному совершенству. В романтизме, смешавшем представления разных эпох в нерасчлененном виде, этот мотив собственного духовного очищения художника просматривается с большим трудом, он сильно размыт. Художник-романтик творит сам, творит свой собственный мир; художественный дар есть первая основа и единственный критерий истины. Ясно, что при таком понимании появляется целый ряд проблем, среди которых наибольшей социально-эстетической остротой выделяется проблема ответственности: какую ответственность и перед кем несет художник, стремящийся воздействовать на человеческое сознание, руководствуясь своим воображением, которому приписана Божественная сила, и кто может поручиться за то, что этот художник действительно несет в мир счастье и радость? Разумеется, такой проблемы не могло быть в каноническом религиозном искусстве, разрешение же ее в искусстве светском возможно только при сознательной ориентации на идеал. Это разрешение и было дано Пушкиным в его творчестве, и начало новому этапу его художественного мышления было положено в идее «Пророка»: развивая романтическую формулу [4], Пушкин наполняет ее иным, неромантическим содержанием. Фундаментальная культурная значимость «Пророка» определяется тем, что этот текст задает философско-эстетическое направление, впервые со времени средневекового сознания постулирующее приоритет ортодоксальных религиозных ценностей.

Можно утверждать, что пушкинский «Пророк» совмещает в себе два контекста понимания: романтический, хорошо вписывающийся в атмосферу эпохи и хорошо в ней воспринимаемый, и - более глубинный и всеобъемлющий - православный, в котором осуществляется преодоление романтической апостасийной зыбкости. Судить об этом можно по целому ряду признаков. Во-первых, у Пушкина нет и намека на обожествление вдохновения; собственно говоря, на том этапе своего религиозного развития, когда был написан «Пророк», Пушкин уже не мог руководствоваться этой идеей, не мог ее принимать - вспомним, что «Пророку» предшествовали «Подражания Корану», в которых Пушкин поднялся к осмыслению общечеловеческих, общекультурных ценностей, отраженных в мировой религии, хотя и на материале ислама [5]. Во-вторых, весьма характерно, что в «Пророке» чрезвычайно ослаблен момент визионерства, что само по себе свидетельствует о принципиально иной культурно-эстетической ориентации, нежели та, которая породила образ романтического поэта-пророка. Речь идет не только о проблеме вдохновения как таковой, но, прежде всего, о процессе преображения грешной личности под воздействием Божественной благодати в лице Серафима, посланного Богом, - это мотив, вводящий сознание читателя с первых строк непосредственно в православную систему ценностей и категорий. Интерпретируя произведение в контексте ортодоксальной религиозной мистериальности, мы подчеркиваем важность этих аспектов, раскрывающих пушкинскую оппозицию романтической религиозности и художественное освоение феноменов, хранимых коллективным сознанием Церкви и «коллективным бессознательным» народа.

Идейное средоточие стихотворения воплощено в трех главных образах. Образ Пророка раскрывается в эмоционально-динамическом аспекте, путем метафорического описания трансформаций, претерпеваемых грешным человеком, удостоенным снисхождения Божественной благодати. Образ Серафима, носителя и проводника этой благодати, создается посредством перечисления производимых им действий. Образ Бога, появляющийся в конце стихотворения, передается через речь. При всей лаконичности характеристик этих образов и их взаимодействий, в них с удивительной точностью и тонкостью словоупотребления выражена буквально вся совокупность особенностей художественного, церковного и бытового сознания христианской культуры, что позволяет говорить о существовании в пушкинском тексте смыслового пласта, по природе своей не укладывающегося в устоявшиеся формальные схемы описания. Ключом к хранилищу многовековой духовной традиции для Пушкина стало прежде всего его гениальное проникновение в самую сущность феномена образности.

Гений Пушкина в своем творении объединяет мысль и образ - образ во всей его иконической глубине и непостижимости. Повторим, что иконическое понимание здесь имеет мало общего с семиологическим структурализмом ХХ века, основанным на кодах восприятия [6], - это понимание, определяемое духовной традицией бытования иконы как произведения литургического искусства и соотносимое со святоотеческой практикой созерцания от образа к Первообразу, которая была в неприкосновенности сохранена именно в восточно-христианской культурной среде благодаря плодотворному развитию идей исихазма. Проблема преображения ставится в художественной реальности «Пророка» именно на основе интуитивного осмысления феномена иконы, из которого мы и предлагаем исходить в анализе текста.

 


[1] Это проявление противоречивости эстетики Ренессанса было исчерпывающе показано А.Ф. Лосевым (ср., напр., его анализ эстетики Николая Кузанского (см.: Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения. Исторический смысл эстетики Возрождения. М., 1998. С. 310-314; 317-321) и М. Фичино ( С. 337,  341-342)).

[2] См.: Горбунов А.Н. «Духовная жажда» и визионерство (Пророк в поэзии английских романтиков). М., 1999. Машинопись.

[3] См. там же.

[4] Приводим авторитетное суждение А.Н. Горбунова: «На наш взгляд, ‘'Пророк'' очень хорошо вписывается в контекст романтизма. Это стихотворение не о библейском пророке, но о поэте и задачах творчества. В отличие от библейской книги, место действия у Пушкина - не Храм Соломона, но некая мрачная пустыня, а ‘'духовная жажда'', которой томится герой, - это не жажда богообщения, как у ветхозаветных пророков, а скорее жажда поэтического вдохновения, этого самого ‘'божественного глагола'', который в близком по времени стихотворении ‘'Поэт''... призывает героя к словесному жервоприношению. <...> Таким образом, Пушкин необычайно высоко поднимает задачи поэта, приравнивая их к задачам древних пророков, но не отождествляя их. И это полностью отвечает духу романтического мировосприятия» (там же).

[5] Как отмечает о. Б.А. Васильев в связи с «Подражаниями Корану», Пушкины выбрал из этой священной книги ключевые «догматические и религиозно-нравственные темы, причем именно те, которые перекликаются с христианством» (см.: Васильев Б.А. Указ. соч. С. 97); при этом характерно, что уже в этом произведении ощутимо понимание пророческого характера поэтического служения в художественном воплощении (см. там же), которое формулируется в «Пророке» (ср. там же. С. 105-107).

[6] См., в частности: Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию.  СПб., 1998. С. 126.

Страницы