Иконология преображения в «Пророке» А. С. Пушкина

Печать и PDF
Опубликовано: 
25 января 2013

Образ есмь неизреченныя Твоея славы, аще и язвы ношу прегрешений...

Панихида. Тропари заупокойные, глас 5

 

...Вперяясь в сумрак ночи хладной,

В нем прозревать огонь и свет, -

Вот жребий странный, беспощадный

Твой, Божьей милостью поэт!

А. Блок

 

Исследование христианской семиотики в русской культуре невозможно без обращения к художественным произведениям, подобным пушкинскому «Пророку». Замечание Ю. М. Лотмана о том, что одно лишь стихотворение «Отцы пустынники и жены непорочны...» «могло бы дать материал для солидной монографии» [1], в полной мере применимо и в отношении «Пророка». Однако дело касается здесь далеко не одной только семиотики, и спектр интерпретативного существования текста значительно расширяется при подходе к его истолкованию с учетом исконной мистериальности православной картины мира, в которой конструируется смысл этого текста. «Пророк» поистине принадлежит к тем избранным жемчужинам мировой литературы и духовной культуры в целом, тайна воздействия которых навсегда останется сокрытой для глаза, привыкшего воспринимать лишь материально-чувственные формы и неспособного проникать сквозь завесу условностей земной реальности в мир высших созидательных энергий - энергий духа. «Внешнее обличие искусства, - и его осязаемая ‘'материя'', и то, что обычно называют ‘'формой'' этой материи, - все это есть лишь верная риза Главного, Сказуемого, Предмета, т. е. прорекающейся живой тайны», - писал И. Ильин [2]. Духовная глубина подлинного шедевра может быть постигнута только при условии сознательно-волевого стремления пройти вместе с автором и по возможности ощутить все перипетии пути от предслышания «прорекающегося» к его воплощению, от восприятия - к творению. Именно такой путь есть единственно возможное средство осмысления не только природы удивительного процесса личностно-нравственного перерождения, раскрытого Пушкиным, но и всего своеобразия христианского мировидения, с поразительной яркостью предстающего перед нами в «Пророке».

Большинство исследователей, занимающихся анализом религиозных аспектов творчества Пушкина, справедливо ставят «Пророка» в центр духовного самоосмысления великого поэта. Стихотворение написано осенью 1826 года, в тяжелейший для Пушкина период. Только что совершилась казнь пяти декабристов, среди которых было двое близких друзей Пушкина, а самого его император Николай I вызвал к себе во дворец для отнюдь не праздной беседы. Именно в это время, как отмечает И. М. Андреев, Пушкин начинает с особенной глубиной вчитываться в Библию [3]. Вдохновленный библейской поэзией, он создает произведение, в котором выходит в выражении идеи поэтического призвания далеко за рамки своих собственных переживаний, далеко за пределы всей своей эпохи.

В числе источников стихотворения И. Ю. Юрьева, помимо традиционно указываемой 6-й главы Книги Исайи, называет также некоторые главы из Книги Иеремии, к которой «восходят образы трепетного сердца, лукавого языка, огненного глагола» [4], Книги Иезекииля и псалмы Давида [5]. При этом с литературоведческой точки зрения отношение между пушкинским текстом и текстами источников понимается как художественная преемственность: «Пророк» представляет собой сюжетную разработку с использованием характерной образности [6]. Приняв это определение в качестве отправного пункта для рассуждения, христианская интерпретация поэтики должна идти дальше, обнаруживая собственно пророческую и провидческую стороны творения, вместившего в себя невместимое.

Священник Б. А. Васильев в книге «Духовный путь Пушкина» отмечал: «Когда Пушкин писал это стихотворение, образ пророка в его сознании был тесно связан с представлением о национальном поэте. В посланиях этого года Пушкин часто называет себя пророком. И все же созданный им образ далеко вышел за рамки изображения вдохновенного поэта, а вдохновение пророка вышло за границу творческого вдохновения и поднялось до такой высоты, на которой природа ветхого человека, «тлеющего в похотях», подвергается благодатному преображению» [7]. Общепринятое осмысление «Пророка» как отражения идеи вырвавшегося на свободу поэтического призвания глубоко справедливо. Однако, вне христианской интерпретации, вне семиотики преображения оно не позволяет установить связь между собственно идеей и формой ее воплощения, не позволяет выявить ту силу, благодаря которой образ «вышел за рамки изображения вдохновенного поэта».

 


[1] Цит. по: Есаулов И.А. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1995. С. 47. См. в этой связи статью В. Лепахина с подстрочным комментарием к этому стихотворению (Лепахин В. «Отцы пустынники и жены непорочны...» (Опыт подстрочного комментария) // А.С.Пушкин: путь к Православию. М., 1996. С.253-259).

[2] Ильин И.А. Одинокий художник: статьи, речи, лекции. М., 1993. С. 246.

[3] См.: Андреев И.М. А.С. Пушкин (Основные особенности личности и творчества гениального поэта) // А.С.Пушкин: путь к Православию. С. 45.

[4] См.: Юрьева И. Ю. Пушкин и христианство. М., 1998. С. 145.

[5] См. там же. С. 143-144.

[6] См. там же. С. 261.

[7] Васильев Б.А. Духовный путь Пушкина. - М., 1994. С. 104-105.

Страницы