Два образа пустоты. Георгий Иванов, Иосиф Бродский

Печать и PDF
Опубликовано: 
8 января 2010

Прожиты тысячелетья

В черной пустоте.

И не прочь бы умереть я,

Если бы не «те».

Георгий Иванов, «Смилостивилась погода…»

 

Праздный, никем не вдыхаемый больше воздух.

Ввезенная, сваленная как попало

тишина. Растущая, как опара,

пустота.

Иосиф Бродский, «Стихи о зимней кампании 1980-го года»

 

Есть тип писателя, чья поэтика сущностно проявляется именно в сопоставлении – сопряжении ли, противовесе ли. Есть одиночки – их художественные миры самодостаточны, законы, по которым действуют механизмы поэтического высказывания, не требуют дополнений из иных художественных систем.

Художник, стоящий на стыке культурных эпох, зачинает ли он новую или отпевает ушедшую, понятнее и яснее именно с другой, внеположной его миру точки зрения, взгляд же с лезвия границы, на которой пребывают и сам художник, и наблюдатель – будет столь же нечеток, как исследуемая фигура [1].

В большей части современных исследований Бродский рифмуется с каким-либо представителем из другой системы культурных координат: Бродский и Пушкин, Бродский и Баратынский, Бродский и Донн, Бродский и Евтушенко, Бродский и Оден. Будто исследователи боятся оставить фигуру поэта в одиночестве – может, масштаб резко изменится? [2] В то же время за такими «культурными подпорками» есть логика: сам Бродский дал повод рассматривать его не как часть традиции, но как локус пограничной ситуации в том смысле, который в это понятие вкладывали экзистенциалисты [3]. Сделав громкое заявление о том, что он первый после длительного перерыва стал писать о душе, Бродский тем самым вывел себя из советской традиции (хотя следует понять, что это высказывание носит интенциональный характер, а не объективный культурно-исторический), то есть предложил судить себя по законам русского досоветского и внесоветского поэтического ландшафта.

 


[1] Интересно, что подобная позиция позволяет исследователям Бродского приписывать ему любые поэтические принципы. См., например: «Если принцип “наполнения пустот” явственно сближается с постреализмом, то путь “поглощения тьмы”, безусловно, родственен постмодернизму. Но у Бродского противоположность этих тенденций “снята”: оба пути подчинены построению связей между фрагментами пустоты, и оба служат магическому превращению непроглядной тьмы в звезду, пустоты — в воздух и твердь, а холодной пустыни в колыбель Христа. Эстетика Бродского оказывается не столько математической суммой модерна, постмодерна и традиционализма, сколько интегрированием всех этих художественных систем, извлечением общего для них всех художественного и философского корня. Этот интеграл, или “корень”, с одной стороны, обнаружил глубинную близость с эстетикой барокко; а с другой, доказал свою жизнеспособность тем, насколько органично он принял “привитые” Бродским ростки античности, метафизической традиции, англоязычной поэзии ХХ века (Элиот, Оден, Фрост), почти футуристической языковой свободы, обэриутского абсурдизма и многого другого». Марк Липовецкий. Критерий пустоты http://br00.narod.ru/10660038.htm 

[2] Такое сопоставление оказывается конструктивным принципом, – утверждая среди поэтических черт Бродского те, которые принадлежат ему, а не взяты им как инструмент для достижения формальных целей обновления поэтики. «Если антипод Стуса – Бродский – так и не выходит за пределы пограничной ситуации, то Стус волевым усилием принимает решение: он становится жертвой системы, чтобы ее победить. Если Бродский обожествляет язык, чтобы, по его же словам, повиноваться и служить всем хотениям Языка, то Стус укрощает язык, делает язык инструментом, с помощью которого строит и себя, и свою вселенную. Язык Стуса, таким образом, – материал, из которого Вселенная лепится. Язык Бродского – материя, из которой Вселенная состоит. Отсюда поэзия Стуса – динамична, Бродского – статична. Не случайно бесконечные ямбы последнего делают его одним из самых монотонных поэтов ХХ века (они составляют три четверти поэтических метров Бродского). Стус же оперирует и верлибрами, и стихотворениями в прозе, фольклорными и классическими формами: от лирических песен до ямбических анжамбманов и синтаксической перенасыщенности в духе Пастернака, которого наряду с Рильке и Гете он называет не только своим самым любимым поэтом, но и учителем. Бродский традицию завершает, Стус зачинает. Отсюда словесные блоки Бродского спрессованы из культурно-жизненного материала, из отходов прекрасной эпохи, словарь Стуса составлен из кирпичиков-неологизмов, из морфем-изгоев, бродяг, провинциалов» // Закуренко А. «Независимая газета» № 38 (340) от 13 октября 2005 года.

[3] Речь идет о Grenzsituationen (по Ясперсу), то есть о такой пограничной ситуации, которая помогает выявиться «ноуменальному миру свободной воли, человеческой самости…» // Философская энциклопедия. Т. 5. 1970. Стр. 621.

Страницы