Духовенство в 1812 году: страница 6 из 6

Публикатор: 
Опубликовано: 
25 февраля 2012

Возвратившиеся из бегства трусы словно хотели самих себя оправдать или злость срывали на несчастных, которые дважды прошли сквозь строй двух великих армий и, в большинстве, сами не понимали, как они ещё уцелели, остались не растоптаны ни чужими, ни своими.

Разорение духовенства было большое – тем больше, что, по-видимому, подобно дворянскому, могло быть двойным, как то хорошо показывает выше приведённый рассказ, записанный К. Н. Леонтьевым: не грабил неприятель, так грабили свои. Помощь пострадавшему духовенству была произведена из средств духовного же ведомства. «Комиссия Духовных Училищ, – бывшая в эту эпоху (после 1806 года) центральною силою и душою синодального управления, – движима будучи усердием к общему благу и состраданием к бедствиям, понесённым вторжением врага в пределы нашего отчества, постановила: на исправление соборов, церквей, монастырей, училищных зданий и домов священно- церковнослужителей, ком разорены врагом в самой Москве, в Московской и других губерниях, где войска его проходили, отделить три миллиона пятьсот тысяч рублей. Сумму сию по внутреннему Святейшего Синода по епархиям распоряжению, предоставить в полное и совершенное его ведение с тем, что по назначению его потребное количество денег неукоснительно из Комиссии будет отпускаемо». На этот капитал, распорядителем которого явился Феофилакт Русанов Рязанский, должно было возродиться духовенство губерний Могилёвской, Минской, Смоленской и отчасти Калужской. На Московскую была выделена специальная ассигновка из того же источника – в 621 700 р. Но на руки и Феофилакту денег было выдано немного (всего около 15 000 рублей), да 5000 р. он имел из царского кабинета. «Выданная преосвященному Феофилакту сумма на пособия оказалась такою незначительною, в сравнении с числом лиц пострадавших и с их неотложными нуждами, что он должен был отыскивать другие источники пособия и при всём том вынужден был назначить пособия в таких ограниченных размерах, что Синод предписывал ему удваивать и утраивать назначаемые им выдачи – на пропитание священно- церковнослужителей и вдов духовного ведомства, на починки повреждённых церквей и монастырей, устройство или возобновление священнослужительских домов, на обсеменение полей весною, на воспособление монастырским крестьянам и пр. В то же время он предложил преосвященному Смоленскому, по настоящему состоянию епархии, двойные и тройные причты упразднить и однопричтовые малоприходные церкви приписать к другим ближайшим сёлам, а священнослужителей оных помещать по желанию их на другие открывающиеся вакансии; и до времени удержаться от рукоположения вновь священнослужителей и определения новых причётников».

Иначе и быть не могло. Громадные патриотические пожертвования легко было писать на бумаге, но осуществить их комиссия духовных училищ не имела средств. Её капитал составлялся из церковных экономических сумм и свечного дохода. Первые, до 1806 года, патриархально хранились, где в церквах, а чаще у именитых прихожан, преимущественно дворян-помещиков, которые привыкли оперировать церковными суммами, как своими собственными. Поэтому указы 1806 и 1808 гг. (два: мартовский и июньский), отстранившие светских людей от распоряжения церковными суммами и предписавшие духовенству сдать последние, через консистории, в кредитные учреждения, были встречены в приходах крайне враждебно. За возвращение церквам взятых из них денег духовным властям пришлось вести с прихожанами только что не войну, при том имевшую слабый успех, даже при содействии властей гражданских. Достаточно будет указать, для примера, что воронежская консистория добилась покрытия недоимки только угрозою «до взыскания служение в церквах запретить и церкви запечатать». Ввиду такого противодействия прихожан, этот источник дохода комиссии не давал ей даже 1/3 ожидавшихся поступлений. В 1811 году, «когда комиссия духовных училищ распорядилась все церковные суммы, какие были доселе представлены из разных мест в банки, слить в одну общую сумму и привести к одному сроку, оказалось, что, вместо следовавших по расчёту 4-х милл.<ионов> с лишком, в действительном сборе оказалось только 1 223 606 р. 50 ½ к.» (Знаменский) [1]. Свечной сбор, рассчитанный на 3 миллиона рублей в год, также обманул ожидания. 1812-й год, когда народ усиленно молился по церквам, дал maximum свечной доходности: 1 211 500 р. В остальные годы, между 1811 – 1817, свечи давали и того меньше. Из этих цифр совершенно ясно, что на бумажные пожертвования комиссия духовных училищ и могла, и имела право быть очень щедрою, но наличных денежных сумм у неё не хватало даже на жалкое прозябание её собственного дела. К 1815 году, «когда её капитал должен был по расчёту комитета возрасти до 24 949 018 р., он едва мог дойти до 15 милл.<ионов>. Это было форменным банкротством, в результате которого комиссия, под скромным названием своим скрывавшая полномочный комитет для экономической реформы духовного сословия, принуждена была и в самом деле завять и сузиться в обыкновенную комиссию по училищному делу. 


В заключение мне остаётся сказать лишь несколько слов о настроениях духовенства, стоявшего далеко от театра военных действий. Так как здесь дело сводилось к слову, то, понятно, в этой области второе русское сословие оказалось не только не ниже первого, но даже значительно выше, – в виду того, что духовное просвещение и красноречие поставлены были на Руси в данную эпоху почти блестяще, благодаря митрополиту Платону. Образованнейший человек и великий оратор, требовавший от монаха, чтобы он был мыслителем и поэтом, Платон отразился, как в разнообразных зеркалах, в бесчисленных учениках своих, – от крупных до малых. Перепечатывая из щукинской коллекции документов 1812 года наивнейшую записку священника (московского Успенского собора) Божанова, издатель «Русского Архива» г. Бартенев, сделал справедливое примечание, что даже в этом простодушнейшем человеке, который, вдобавок, видимо, далеко не из орлов умом, живо сказался типический ученик Платона: охотник пофилософствовать в самую трудную минуту жизни, сложить стишок, подметить картину природы и т. д. – и всё это облечь в красивую, эффектную, истинно риторическую форму, говорящую о переводе на русский язык изящной латинской речи… Юморист, поэт и философ, Божанов, рассказав о всех бедах, которых он натерпелся, не мог удержаться, чтобы затем не превратить рассказ свой в эпическую поэму под заглавием:

 

Тоже
да
выворочено на
изнанку.

Стихи правильны, но безжизненны: типическое семинарское упражнение на тему по пиитическим примерам XVIII века. Но любопытно то обстоятельство, что ужасы и лишения, в которых маялся Божанов, даже в то время, как он их терпел, не отняли у него поэтических настроений. После долгой голодовки, побоев, нищенства, он отлично устроился было в Рождественском девичьем монастыре, который строго охранялся французами. «Ибо остановившийся в их монастыре неприятельский начальник столь был человеколюбив и снисходителен, что видя их смиренную, убогую и святую жизнь, дал твёрдое и верное обещание, что он не допустит сожигать их келиев, производить грабёж и чинить какое-либо оскорбление. К великой чести достойного сего воина служит, что он свято и верно выполнил своё обещание; и сей слабый, немощный и беззащитный преподобных дев лик во всё его пребывание в обители ни малейшего не терпел притеснения». Но родственник, причётник с Данилова кладбища, уговорил Божанова прийти похоронить его сестру, умершую «от мучения врагов». «Не согласился бы я на его предложение, ежели бы причины его вызова не были столь важны и не касались моей должности». Божанов отправился в путь, попался в руки французов, которые заставили его носить какие-то «тягости», счастливо бежал от них вброд через Москву-реку, переночевал у знакомого священника, а на другой день пошёл-таки хоронить покойницу, к которой зван. «Итак, рано встал я, и чрез Крымский мост мимо Донского монастыря пришёл на помянутое кладбище благополучно: ибо враги по утрам предавались крепкому сну, и по улице очень редко бродили. Здесь по пришествии первее исповедовал священника Василия Яковлева, потом отпел по чиноположению нашего вероисповедания усопшую, и предал общей нашей матери-земле, которая всех нас единого по единому в лоно своё восприять имеет». А – третьим делом – сел и сочинил стихи:

Друзья, приятели и родственники милы!
Ударит час – и мы не избежим могилы.
О други близкие толь сердцу моему!
Ах, время ближит нас к концу всех одному.
Живите ж правдою – щастливы все вы будьте,
Сего единого, прошу вас – н забудьте.
Без веры в Господа, а к ближним без любви,
Никто рай в небесах обресть себе не мни –
Любовию одной, смиреньем, простотою,
Блаженство снищет всяк – и верою святою;
А смерти никому из нас не избежать, –
Равно мы будем все в сырой земле лежать
До страшна того дня, как Бог нас воззовёт
В деяниях своих вернейший дать отчёт».

«Так я в сие ужасное время размышлял, взирая на памятники и монументы, поставленные на гробах умерших по всему кладбищу, и на убедительное доказательство, вернейший опыт, усопшее тело, предлежащее моему взору».

Это литературно-умозрительное настроение, господствовавшее в тогдашнем духовенстве, иногда трогательное, иногда надоедливо шумливое, иногда наивно-комическое, порождало временами большие курьёзы. Нет никакого сомнения, конечно, что невысокий общий уровень патриотизма в духовном сословии не препятствовал множеству членов его болеть душою за страдающую родину и измышлять для неё средства помощи. И вот на этой-то почве вырастали цветки наивности смехотворной. Загоскин, изобразивший в своём «Рославлеве» семинариста-партизана, воюющего с французами по тактике, заимствованной из Записок Юлия Цезаря о войне в Галлии, был в этой комической карикатуре совсем недалёк от истины.

Шильдер открыл и в 1885 году напечатал в «Русской Старине» курьёзную записку, адресованную неким Ижевского оружейного завода пророка Ильинского собора протоиереем Захарием Лятушевичем неизвестному полководцу – по-видимому – графу Витгенштейну [2]. Записка эта носит название: «Новый способ расстраивать неприятеля в сражении». Воинственный протоиерей предлагает своему корреспонденту пустить в ход против французов усиленные купоросные и селитряные кислоты, как-то – oleum vitrioli et acidum vitrioli rectificatum, item aqua fortis precipitate et spiritus nitri fumans – et coet… действуют на тела разрушительным образом. Сии жидкости мгновенно жгут не только лицо и руки, даже само одеяние, коснувшись им; а глазам – поражая, истребляют их и производят боль в существе страдающем. Почему, если б во время сражения, наипаче во время преднамеренной штыковой работы, когда неприятель бывает не в далёком отстоянии, действовать на него сими жгучими веществами, особливо неожиданно, то смело полагать можно, что при пособии таком быстрее и вернее приведётся он в смятение, расстройство и плен, чем одними пулями и штыками».

Протоиерей полагает, что поливать неприятеля витриолем даже и человеколюбиво:

«Между тем язвы от сих разрушительных веществ, мгновенно обезоруживающих неприятеля, сообразно человеколюбивым чувствованиям, менее пагубны и смертоносны, нежели от раздробляющего металла: поелику бывают они только на наружности, хотя, впрочем, боль и в них сначала ощутительнее, чем в ранах от пуль».

Предлагаемый способ действия:

«Орудия, мечущие в неприятеля сии жгучие вещества, не могут быть сделаны удобнее, простее и дешевле, как в виде заливательных малых труб или шприцов – особливо шприцов, которые и легки для носки, и действовать могут при устройстве саженей на семь.

«Ежели инструменты сии, наполненные едкими жидкостями, раздать в первых рядах двадцатому воину, не лишая, впрочем, его и свойственного вооружения, поелику инструменты сии, по истощении своём, легко, наподобие колчана, кинуть за спину себе и действовать после другим оружием, то какое будет явление в рядах неприятельских, когда бросятся на них меж тем со штыками, и когда, по приближении к ним или наипаче в самой схватке жидкости сии будут направляемы более на лице и глаза противников. Вместо того чтоб им метить из ружей и действовать штыками, многие из них при чрезвычайной боли не увидят не только неприятелей, но и своего оружия; и тогда можно будет брать их в плен, как слепых куриц: поелику они и бежать куда также не в состоянии; отчего выйдет невообразимая суматоха между поражёнными.

Инструменты влагометательные, если деланы будут наподобие шприцов, то они должны быть хрустальные, не так скоро портиться от едких жидкостей. Но, не дорожа прочностью, а временем, можно отливать и оловянные, а наскоро употребить и обыкновенные аптекарские с небольшою поправкою».

Эта спринцовочная стрельба, для успеха, требует «неизвестности и неожиданности со стороны неприятелей. Почему совершенно необходимо, изготовляя инструменты метательные и приучая солдат или новобранцев действовать ими цельно, распустить предварительно слух, что сие приготовляется для операций лекарских, в каковом смысле и весьма прилично им считаться по свойству неприятелей, горячкою и нечистотою страдающих, или можно выдавать их за инструменты, поливающие несчастную землю, дабы не терпеть беспокойства от пыли и во время сражения. Но как действовать и мстить сими инструментами искусства и привычки большие не надобно, то можно раздать их по рядам двадцатому или двадцать пятому воину и пред самым сражением, чтоб неприятель не имел времени и случаев принять против сего какие оборонительные меры, которые и могут состоять только в вощёной тафте, облегающей лицо, где противу глаза вставляется стекло или слюда, что, однако, в жаркое время и в пылу сражения сопряжено с большими неудобствами и задыханием; или разве ещё не захочет неприятель сблизиться на то расстояние, в каком действовать может сие оружие».

Фантазия изобретателя разыгрывается – он предвидит уже витриольную артиллерию: «Можно, кажется, действовать выгодно едкими жидкостями с батареей, когда на них вблизи нападёт неприятель. Но в сем случае должно употреблять уже не шприцы, а машины наподобие одноручных заливательных труб, в которые вмещалось бы жидкости фунтов около десяти. Сии влагометательные орудия годились бы к полезному употреблению и при крепостях, и на кораблях или вообще военных судах; убытку значительного не будет, когда б они во время свалки по выпорожнении своём и снимались, поелику оловянное легко поправить или вновь перелить без потери».

«Не зная движений наездников и вообще конницы, не могу утверждать – принесут ли какую выгоду розданные некоторым из них влагометательные орудия; хотя известно, что едкая жидкость, спрыснувшая неприятельскую лошадь, особливо в глаз, принудит её сбить своего всадника, которому также может достаться что-нибудь из влаги на долю свою. И нельзя ли бы машины сии прикрепить к седлам, и при том с самодавящею пружиною, которую, когда нужно, тогда б и спустить или остановить».

Витриольный способ свой о. Лятушевич рекомендует держать в строгом секрете, так как, по его собственному соображению, столь ужасное средство истребления «употребить в дело должно только в сражении генеральном, решительном, – а с несказанною выгодою, – почти однажды».

Кроме витриольной стрельбы отец протоиерей Ижевского завода рассчитывал ещё напугать французов – фейерверками:

«Кажется мне, что для ослепления и смятения неприятеля не худо бы к ружьям пред штыковой свалкою прицепить и обыкновенные бумажные трубки, набитые составом, мечущим, наподобие фонтана, огненные искры. Трубки сии так устроить, чтоб в один миг прицепилися к стволу и зажглися от последнего выстрела, и тогда вдруг кинуться на врага вместе с огнём и штыком или пикою».

Затеи протоиерея Лятушевича тем более смехотворны, чем серьёзнее предлагаются. Но о. протоиерей, как прожектёр, был не одинок. Предлагались и более удивительные планы. Один титулярный советник «подал проект о сформировании легиона из хорошеньких женщин. «Этот легион», – писал прожектёр, – нужно будет поставить в голове боевой линии. Французы народ учтивый: увидя красавиц, они побросают оружие и бросятся на колени; тут всю армию можно забрать руками». Натурально, что такие проекты оставлялись без внимания; но он всякий приёмный день являлся узнать, что по его проекту последовало. Однажды вместо него пришла его сестра, премиленькая собою, и требовала от статс-секретаря П. С. Молчанова, чтобы он доложил о проекте её брата. П. С. поделикатился сказать ей, что брат её сумасшедший; он отделался от неё очень остроумно.

«– Да знаете ли вы, сударыня, – сказал он ей, – в чём состоит проект вашего брата?

– Нет, ваше превосходительство.

– Ну так я вам скажу, – продолжал он, – братец ваш предлагает составить полк из прекрасных женщин. Если проект его утвердится, ведь вы первая попадёте в рекрута…

Сестрица захохотала, и с тех пор ни братец, ни сестрица более не появлялись» (Воспом.<инания> Н. П. Брусилова).

Правду сказать, отнюдь не умнее и практичнее этих нелепых планов тот пресловутый воздушный шар-истребитель Шмидта и Леппиха, которыми были обморочены Ростопчин и, через него, Александр, и тянулась эта морока до самого последнего дня пред сдачею Москвы, когда Ростопчин «шарлатана Шмидта» отправил во Владимир. Впоследствии pour faire une bonne mine au mauvais jeu и главнокомандующий Москвы, и государь говорили, будто они всегда понимали вздорность этой затеи, но поддерживали её для того, чтобы дать игрушку народной фантазии. Но вряд ли это так. Просто Шмидту и Леппиху больше посчастливилось с воздушным шаром, чем ижевскому протопопу с витриолем и титулярному советнику с эскадроном хорошеньких женщин. А вот и ещё официальный документ, являющий, за какие наивно детские средства могло совершенно серьёзно хвататься это растерянное время:

 

«Министерство
Полиции
Июля 12
О сборе и высылке
сюда стрелков.

 

Господину Вологодскому Гражданскому Губернатору.

Во исполнение высочайшего его императорского величества повеления, комитет гг. министров поручил мне предписать вашему пр-ву, дабы вы по получении сего тотчас приказали набрать из обитающих в вашей губернии народов в стрелянии зверей упражняющихся, до пятисот человек и более, и по сборе с теми самыми ружьями, которые они при своём промысле употребляют, отправили их на подводах сюда, в Санкт-Петербург, для причисления их к тому ополчению, которое здесь против неприятеля, вторгнувшегося в пределы России, составляется. От попечения вашего зависеть будет исправность в исполнении сего высочайшего поручения, и та поспешность, с какою люди сии должны быть сюда доставлены, равно как и весь распорядок в сборе оных, и в верном сюда препровождении, чего комитет и ожидает от ваших стараний, и вашей опытности.

 

Главнокомандующий в Санкт-Петербурге
Визмитинов».

 

Конечно, если быть поставлену между витриольною спринцовкою протоиерея Лятушевича, бьющею на семь саженей, или самодельною пищалью вологодского мужика-зверолова, можно ещё задуматься в выборе, чтó будет вредительнее для коварного врага. При том, это – авторитетное предписание, сосредоточившее в своей побудительной силе все высшие авторитеты государственной власти, тогда как скромный ижевский протопоп не идёт дальше патриотической просьбы на авось, не сделают ли опыт:

«Вот способ вредит неприятелю, который мне кажется новым и весьма действительным, и который, как скоро мелькнул в мысли моей, любовь к отечеству заставила меня обдумать и предложить.

Если способ сей не может быть одобрен, то нижайше прошу предать всё сие огню и забвению, дабы не прослыть мне глупым затейщиком или чтоб кто-нибудь не мог из сих начертаний сделать какого злоупотребления».

1912.


[1] «Собирание недоимки продолжалось не только при имп.<>ераторе Александре, но и в царствование Николая I. В 1827 г. её числилось за церквами 278 560 р. Чтобы не потерять этой суммы по милостивому манифесту 1826 г., комиссия выхлопотала именной указ о прекращении взыскания только тех церковных денег, которые прихожане употребили на церковные нужды, а остальные все взыскивать по-прежнему. Взыскание это продолжалось до 1830-х годов» (Знаменский).

[2] Лятушевич этот, судя по фамилии, должен был происходить из славного и старого духовного рода, рассыпанного в северных губерниях России. В пятидесятых годах XVIII столетия славен был вологодский епископ Серапион Лятушевич, неугомонный строитель и суровый пастырь. Провинившихся попов и дьяконов он без церемонии посылал на земляные работы, как каторжных, не делая исключения даже для престарелых.

 

Собрание сочинений А. В. Амфитеатрова. Том 23. Русские были. С.-Петербург [- Пг.]: Книгоиздательское Товарищество «Просвещение», б. г. [1911 - 1916] С. 33 - 109.

Републикуется впервые. © Подготовка текста Наталья Тамарович, 2012.  

Страницы