Духовенство в 1812 году: страница 5 из 6

Публикатор: 
Опубликовано: 
25 февраля 2012

Два месяца спустя – 11 ноября 1812 года – Платон умер. Авторитет этого иерарха, хотя и жил старой памятью, а не новым делом, был, действительно, огромен, судя по впечатлению, которое произвела его смерть даже в такое, полное волнений и тревог, время. «Почтенный старец! В какое время он оставил свою паству! Когда Москва по Божию попущению лишалась славы и красы своей, тогда и пастырь её сделался безгласен, бездыханен, неимущ вида, ниже доброты! Россиянин, а более житель разорённой столицы, оплакивая следы опустошения Москвы, прольёт горчайшие слёзы, лишившись Московского пастыреначальника, незабвенного для христиан, пользовавшихся сладостным его учением, а более для духовенства, поставленного им на степень приличную священному сану. Вечная ему память!» (Дневн.<ик> П. В. Победоносцева). Носилась упорная молва, будто, во время пребывания Наполеона в Москве, Александр тайно был у митрополита – для «советования» с ним…

Таким образом, даже главная духовная сила России оказалась полезною лишь настолько, поскольку ею воспользовались помимо её ведома и воли. Неудивительно, что наглядность этого равнодушия приводила власти в подозрительное настроение. Варлаам Шишацкий был один, но правительство и, в особенности, сыскной патриотизм тогдашних «истинно русских» людей воображали, будто их много, и довольно усердно их разыскивали, окружая подозрениями часто совершенно невинных людей. Пример тому мы видели на арх.<иепископе> Михаиле Черниговском.

Принадлежность, по происхождению, к духовному званию Сперанского, которого дворянство, с в. кн. Екатериною Павловною и Ростопчиным во главе, громко обвиняли в наполеонизме и государственной измене, как бы отбросила тень свою на сословие, из которого вышел этот государственный человек. Уже когда Сперанский, сломленный интригою, отправлен был в ссылку и жил в Нижнем Новгороде, здешние сношения его с духовенством не дают спокойно спать Ростопчину: 23 июля 1812 года Ростопчин пишет государю: «Не скрою от вас, Государь, что Сперанский сблизился с архиепископом Моисеем, известным почитателем Бонапарта и хулителем Ваших действий [1]. Сверх того Сперанский, по своей известности и лицемерному образу действий, прикидываясь богомольным, приобрёл расположение жителей Нижнего. Он успел их убедить, что он жертва его любви к народу, которому он старался доставить свободу, и что вы им пожертвовали своим министрам и дворянам». Лица эти, по-видимому, окружены были бдительным надзором. Месяц спустя, государь получил о них же рапорт от нижегородского вице-губернатора Крюкова: «6 числа настоящего месяца, в день Преображения Господня, когда я был на Макарьевской ярмарке, здешний преосвященный епископ Моисей, по случаю храмового праздника в кафедральном соборе, давал обеденный стол, к коему были приглашены и некоторые из губернских чиновников. После обедни тут был и тайный советник Сперанский, обедать однако же не оставался; но между закускою, он, занимаясь с преосвященным обоюдными разговорами, кои доведя до нынешних военных действий, говорил о Наполеоне и об успехах его предприятий; к чему г. Сперанский дополнил, что в прошедшие кампании в немецких областях, при завоевании их, он, Наполеон, щадил духовенство, оказывал ему уважение и храмов не допускал до разграбления, но ещё для сбережения их приставлял караул, что слышали бывшие там чиновники, от которых о том на сих днях я узнал». Сперанский, как большой поклонник гения Наполеона, действительно, и думал так, и даже писал – около того же времени, 14 сентября, к своему зятю, протоиерею села Черкутина, Владимирской губернии, который хотел, спасаясь от французов, приехать с его матерью к нему в Нижний Новгород: «Не слушайте бабьих басен, будто на духовный чин нападают – совсем нет. Какой стыд бежать от пустого страху и как вам после к своим прихожанам показаться!»

Но Сперанский был в этом случае не очень-то прав. Во-первых, встретив в России, вместо привычной уступчивости, «варварские способы войны», французы и сами обучились варварствовать. Любопытно, что постоянный повод к столкновению между ними и духовными лицами – носимые последними длинные волосы и борода. По этим признакам французы упорно принимали их за переодетых казаков и, в этом заблуждении, жестоко их били. Об этом упоминают даже официальные настоятельские донесения о московских монастырях во время нашествия французов, собранные кн. А. Н. Голицыным в 1817 году по поручению государя, – и множество других источников.


А во-вторых, оставшееся по сёлам духовенство, наряду с дворянством, было в опасности от революционно настроенных крестьян. В этом отношении очень любопытен рассказ, записанный в 1851 – 1852 гг. известным К. Н. Леонтьевым со слов дьякона села Спасского-Телепнева (под Вязьмою, Смоленской губернии). «Сидели мы все дети с батюшкой и с матушкой поздно вечером и собирались уже спать, как вдруг слышим, стучатся в ворота.

– Отопри, хуже убьём.

Матушка перепугалась, и мы все как обезумели от страха, а мужики ломятся. Уже не помню я, вломились ли они или сам батюшка им решился отпереть, только помню, как вошёл народ с топорами и ножами и всех нас мигом перевязали, матушку на печке оставили, нас по лавкам; а батюшку взяли за ноги, да об перекладину, что потолок поддерживает, головой бьют. Изба наша, конечно, была низенькая, простая. Вот они бьют отца моего об бревно и приговаривают: “А где у тебя, батька, деньги спрятаны; давай деньги!”

– Какие деньги! Была самая малость.

Они всё бьют его головой с расчётом, чтоб сразу не убить, а узнать, где деньги. Постучат, постучат головой и дадут ему отдохнуть, видят, что он в памяти, опять колотить.

Мы видим всё это и плачем… Однако Господь спас нас!.. Жила у нас девочка крестьянская, сиротка лет десяти.

Девочка умная, смелая. Никто не заметил, как она выскочила из избы. Она выскочила в ту самую минуту, как мужики вломились, и побежала к одной соседке-помещице. Эта помещица была дама небогатая, только пресмелая, и дворовые люди были ей преданы. Она решилась никуда от французов не ехать, а осталась в своём имении, очень близко от нас. Но так как грабежа и грубостей от своего народа опасалась она больше, чем самого неприятеля, то и сама всегда ходила вооружённая и сформировала из слуг своих небольшой отряд телохранителей, молодец к молодцу. Сиротка наша прямо к ней и объясняет, что батюшку мужики убить хотят. Мигом помещица снарядилась, приехала с вооружёнными людьми… Взошли, накрыли разбойников, одолели их как раз; барыня сама скомандовала: “перевязать их таких-сяких”. И к ближайшему начальству отвели.

Так Бог спас нам батюшку. К счастью, барыня так спешила, что большого вреда разбойники не успели ему сделать. Недолго поболел он и решился покинуть после этого своё жилище, и всей семьёй собрались мы ехать в Калужскую губернию, в Медынский уезд».

В оставшемся священнике крестьяне видели как бы господского наместника, старателя и соглядатая.

«Батюшка мой был здесь священником, при дедушке вашем Петре Матвеевиче. Дедушка, как вы знаете, жил не здесь, в Спасском, а в Соколове. Однако и здесь была господская усадьба. Как только, перед вступлением неприятеля, Пётр Матвеевич уехал служить в ополчение, а бабушка ваша в Костромское своё имение, сейчас же и начали мужики шалить: то тащат, то берут, другое ломают. Батюшка покойный сокрушался и негодовал, но и сам опасался крестьян. Один раз идёт он и видит: стоит барская карета наружи, из сарая вывезена, и около неё мужик с топором.

– Ты что это с топором? – спросил батюшка.

– Вот хочу порубить карету, дерево на растопку годится, и ещё кой-что повыберу из неё.

А лес близко. Нет, уж ему и до леса дойти не хочется. Барская карета ближе!

Стало батюшке жаль господской кареты, он и говорит мужику:

– Образумься! Бессовестный ты человек! Тут неприятель подходит, а ты, христианин, православный, грабительством занимаешься. А если вернётся благополучно Пётр Матвеевич и узнает, что тебе тогда будет?

А мужик ничуть не испугался, погрозился на батюшку топором и говорит:

– Ну ты смотри, я тебя на месте уложу тут. Я и Петра Матвеевича теперь не боюсь, пусть он покажется, я и ему брюхо балахоном распущу

Вот какая дерзость!

Батюшка ужаснулся и ушёл от него».

И так разорение от своих продолжалось.

«Входили в дом крестьяне и делали, что хотели. Была, например, у дедушки вашего одна комната; кабинет, что ли, не знаю; обита вся по стенам и по потолку клеёнкой на зиму для тепла. Клеёнка эта была прибита цельными полосами от пола вверх через потолок и на другую сторону вниз опять до самого пола… Кругом около потолка небольшим карнизом было обведено. Так вот я сам своими глазами видел. Знаете, детство, любопытствуешь, везде бегали с братьями. Обломали мужики верхний карниз; подрежут снизу клеёнку, да так возьмут руками за один конец и отдёрнут всё до другого конца безжалостно».

Безразличие, за кого стоять, сказалось и в духовенстве, оставшемся в Москве, покуда она была занята Наполеоном. В этом отношении выразителен рассказ очевидца, штатного служителя Семёна Климыча, записанный Н. П. Гиляровым-Платоновым и напечатанный в «Р.<усском> Арх.<иве>» 1864 года: гарантированный редакцией двух патентованных патриотов, как Гиляров-Платонов и Бартенев, да и сам по себе, наивностью тона и откровенностью подробностей, утверждавший свою правду, рассказ этот свидетельствует, что монастырские штатные служители жили с французами, вообще, не в худых отношениях; о казаках Климыч поминает куда хуже, чем о своём французском постое. Но вот из этого рассказа подробность обличительная: «За красным вином ходили к Щербатову отец протопоп и я; как придём к генералу, то часовой трость возьмёт, и он пойдёт к генералу; а я останусь у крыльца, покуда чаю напьётся, а как первый раз ходили, то генерал-что-то написал и велел мне часовому, чтоб пришпилить к шляпе моей, значит, чтобы никто не мог отнять, а мука ещё велась у казначея для просвир, служба была в Соборе с благовестом, служил отец протопоп с диаконом; а пели монахи. Начальники спросили, кого за обедней поминать, Наполеона или Александра, то сказал: “Вы поминайте своего императора. Ещё вы не совсем наши” (Ср. выше с поведением Даву в Могилёве). Что французы не требовали от духовенства измены своим верноподданническим чувствам, свидетельствуют многочисленные показания. В том числе – «рапорт кавалерийского полка архиерея Михаила Гратинского армии и флота обер-священнику Иоанну Семёновичу Державину от 5 декабря 1812 года». Пр. Гратинский, при поспешном отступлении русской армии через город Москву, оказался отсталым и, будучи принят управляющим княгини Глебовой-Стрешнёвой, долго скитался, вытесняемый пожарами, по многочисленным московским домам этой магнатки. В половине сентября стал он известен французской полиции и – «решился я просить позволения открыть богослужение и от французской полиции получить оное. Комендант генерал Миллио дал мне билет, а для безопаснейшего священнослужения дан был и караул, состоящий из двух солдат. Для богослужения избрал я верхнюю церковь архидиакона Евпла. Сентября 15, в самый день коронации благочестивейшего государя нашего императора Александра Павловича, при многочисленном по первому удару колоколов стечении оставшегося в Москве народа, начал отправлять я богослужение, после коего о здравии монарха нашего и всей его императорской фамилии отправлено было молебствие с коленопреклонением, на коем более часа, во всё то время, когда народ прикладывался ко кресту, пето многолетие и продолжался колокольный звон. Вся церковь омыта была слезами. Сами неприятели, смотря на веру и ревность народа Русского, едва не плакали. В самое короткое время, в два дня служения моего, усерднейшими христианами принесены были в церковь серебряные и вызолоченные сосуды, до 10 пудов свеч и ладана, вина, муки на просфоры и разные церковные утвари довольное количество. В сем храме, до возвращения в Москву той церкви священника, каждый день отправляемо было мною богослужение». Таким образом, побуждающими причинами к справкам, кого поминать государем – Александра или Наполеона, приходится считать просто служебное усердие не по разуму да привычку повиноваться предержащим властям, не разбирая, кто они – имели бы власть и силу приказывать. Кстати, отметить надо, что французы – в том числе и сам Наполеон – понимали политическое значение царской ектеньи. По рассказу кн. С. М. Голицына, записанному М. П. Полуденским, «когда при императоре Наполеоне был русским посланником граф Пётр Александр. Толстой, то однажды Наполеон сказал ему: – В Москве и Петербурге есть католические церкви, в которых поминают Русского Императора, то почему не поминают меня в Русской церкви, находящейся в Париже? Я хочу, чтоб за меня молились и в Русской церкви, как в католической Московской и Петербургской молятся за Русского Государя. Результат этих слов был тот, что в Русской церкви в Париже за большим выходом поминали после Александра Павловича и царской фамилии – Наполеона».

Воспоминания духовных лиц, оставшихся на местах своих во время неприятельского нашествия, довольно многочисленны, что и естественно: какому же классу обывательства и не писать было, как наиболее грамотному и досужему? Но большинство их однообразно и малонаблюдательно и, чем более живы и правдивы воспоминания, тем более они субъективны и узки. Вследствие этого, в большинстве случаев, они являются как бы комическим элементом в трагедии, рисуя нечто бесконечно жалкое, страдающее наравне со всеми, даже иногда больше других, но, тем не менее, нет-нет да и вызывающее улыбку. Таковы воспоминания московского священника (Успенского собора) Божанова, монахов Донского монастыря, монахинь Девичьего и Вознесенского монастырей и др. Во многих случаях ясно слышатся у страдальцев этих преувеличения, а иногда и преднамеренная ложь. Последняя вступает в свои права, по преимуществу, тогда, когда обстоятельства французских насилий и грабежа подозрительны, и сдаётся, что

 

На волка только слава,
А есть овец-то Савва…

 

Это предположение утверждается только что опубликованным («Р.<усская> Ст.<арина>» 1914) письмом старообрядца Ивана Маркова, объяснявшего одному из своих провинциальных братьев по вере, каким чудом уцелел от Наполеоновского нашествия Преображенский старообрядческий богадельный дом. Из этого письма, к слову сказать, разрушающего пресловутую легенду об «измене» старообрядцев, ибо «измена» эта ничуть не перешла границы того же безразличия к власти предержащей, которое, как мы видели, оказывало зачастую и православное духовенство. Французы, конечно, не были такими глубокими богословами, чтобы различать в занятой ими Москве, какой православный – старообрядец, какой – никонианец. Приехав на Преображенское кладбище, они просто осведомились о назначении его зданий и, узнав, что это богоугодные заведения религиозной общины, отнеслись к ним с уважением и приставили караул охранять обитель от мародёров. «А о вере и исповедании и согласии никакого ни спросу, ни истязания не было». На старообрядцев был донос, будто они скрывают на Преображенском кладбище большие капиталы и съестные запасы. Поэтому французы подвергли богадельню обыску. Убедившись, что доном был ложный, «по сем пошли в моленную на вороты. И тогда случилось в самую вечерню, и смотрели они на святые иконы, и чин церковный с великим прилежанием, и главами своими зыбали. И тако возвратились назад и между собою разговаривали на своём языке, что это добре. Это шпиталь. А от нашего императора приказу нет разорять больницы и все убогие места. И с тем поехали от нас, а караульные остались у нас. И приказали им накрепко соблюдать наше место от всяких праздношатающихся солдат и никого не пущать. И тако они по приказу своих начальников и сохраняли нас с великим прилежанием. А стояли не всё одни, но переменялись на каждый день: то те, то другие». Итак, от Наполеона был строгий приказ не разорять больниц и богаделен. Этим объясняется, что вместе с Преображенским богадельным домом были сохранены: православная матросская богадельня, Шереметевская и Голицынская больницы и Лефортовский госпиталь. В Екатерининской императорской, у Матросского моста, богадельне стоял так же, как и на Преображенском кладбище, караул французских войск. Несомненно, такие же караулы стояли и во всех других больницах и богадельнях (А. Панкратов).

Но и помимо случаев, когда за счёт неприятельской репутации надо было выкупать свою собственную недобросовестность, усиленному расписыванию понесённых несчастий, издевательств и увечий, а, соответственно, и преувеличенно крепкой ругани на неприятеля, содействовали две прямые и немаловажные причины: 1) раздача пособий потерпевшим от нашествия, 2) необходимость уберечь себя от подозрительного сыска. «Горько было от неприятелей, – говорит в своих «Записках» сын вышеупомянутого о. Никифора Мурзакевича, – но горше пришлось терпеть оставшимся в городе жителям от своих приезжих соотечественников. В чём только несчастных не укоряли: и в измене, и грабительстве, и перемене веры, тогда как сами бесцеремонно все предавались захвату оставшихся неприятельских обозов. Постои военные и всякие властелинские обременили уцелевшие дома. В нашем доме поселился губернский предводитель Воеводский. Этот герой за раздачу пособий разорённым сначала был пожалован Владимирским крестом, потом за обнаруженное лихоимство был удалён от должности. На его счёт кто-то импровизировал:

 

О, Господи! Ты спас разбойника на кресте,
Теперь предстоит другое горе:
Спаси ты крест на воре!
[2]

 


[1] Из этого доноса ясно, что архиерею достаточно было мало-мальски быть серьёзным и самостоятельным человеком, чтобы светская власть уже смотрела на него зверем и ревниво подозревала его во всяких коварствах. Автор «Истории нижегородской иерархии», митр. Макарий, желая обрисовать необыкновенную прямоту и безбоязненную откровенность преосв.<ященного> Моисея Близнецова-Платонова, даже в то время, когда ещё он был при митр.<ополите> Платоне маловлиятельным иеромонахом Троицкой лавры, рассказывает, как о каком-то особенном подвиге мужества, что однажды, когда Платон осматривал в лавре новый колодезь, и когда на снисходительное замечание митрополита о добром качестве воды наместник, ректор академии и все окружавшие владыку отведывали и хвалили эту воду, один только Моисей осмелился сказать прямо, что она никуда не годится, и сверх общего ожидания получил за свою прямоту великодушное одобрение владыки (Знаменский). Серьёзность столь смелого подвига, пожалуй, заставит улыбнуться людей нынешнего века, но надо принять во внимание условия эпохи, когда властное самодурство принимало даже ничтожнейшие противоречия, как злейшие оскорбления, направленные к ущербу архипастырского престижа. Времена эти только недавно отошли в область преданий. Да и совершенно ли отошли?

[2] Впоследствии в несколько изменённой редакции применялось к пресловутому графу П. А. Клейнмихелю и многим козырям той же колоды.

Страницы