Духовенство в 1812 году: страница 3 из 6

Публикатор: 
Опубликовано: 
25 февраля 2012

Из всех приходских священников остались в городе только двое – спасский священник о. Яков Соколов, да священник Одигитриевской церкви о. Никифор Адрианович Мурзакевич.

Мурзакевич этот был человек весьма замечательный. Поп из «неучёных», не кончивший по бедности семинарии и дошедший до священства чрез псаломщичество и дьяконство, он был учёным по призванию и, в страшной бедности, со старухою матерью и шестью детьми на руках, неутомимо работал над «Историей города Смоленска», ради которой самостоятельно разобрал местные архивы (губернский, городской, магистратный и консисторский) и сделал в них множество любопытных находок. Если не ошибаюсь, этому очень благоприятствовало управление смоленскою епархией кроткого и умного архиепископа Парфения, архиерея «Платонова духа» [1]. Своя братия, духовенство, «учёного дьякона» терпеть не могла, а когда архиереем в Смоленске назначен был епископ Димитрий Устимович (1798 – 1805), Мурзакевичу пришлось совсем худо, так как учёный архиерей, презирая дьякона-самоучку, закрыл ему доступ к архивам. Но Мурзакевичу помогла совершенно случайная встреча (1801 г.) со студентами, проезжавшими через Смоленск в заграничные университеты: А. И. Тургеневым, И. А. Двигубским, П. С. Кайсаровым и Воиновым. Найдя «в убогой хижине чахнувших от недостатков историка и его семейство», молодые люди растрогались и поддержали Мурзакевича, выписав в его библиотеку массу исторических источников, приобрести которые ранее не доставало у него средств. Благодаря, главным образом, Тургеневу, о. Никифор в 1803 году закончил свою «Историю Смоленска». Епископ и духовное ведомство сурово её отвергли, но у гражданского начальства Мурзакевич был счастливее: Ст. Ст. Апраксин приказал напечатать её в губернской типографии на свой счёт и 600 экземпляров подарил автору. Книга Мурзакевича обратила на автора внимание властей и несколько поправила его печальное материальное положение, но нерасположение к нему духовенства, конечно, только выросло ещё больше на почве зависти и ревности к неожиданному успеху. Епископ Димитрий так жестоко обиделся, что не захотел держать при себе дьяконом «сочинителя» и сплавил его из кафедрального собора священником в Одигитриевскую церковь. 

Так бедовал Мурзакевич до страшного 1821 года, который злополучного батюшку, что называется, доконал. «Много горя он принёс Смоленску, – пишет его биограф, Н. И. Орловский, – а в Смоленске едва ли не больше всех Мурзакевичу. За один какой-нибудь год (и даже меньше того) он лишился шести членов своей семьи (матери, тётки, жены, двух дочерей и воспитанницы), лишился здоровья, почти всего имущества, и, наконец, священнической должности и чести. И замечательно, что самые тяжёлые испытания были причинены ему не врагами отечества, а своими же соотечественниками, согражданами, сослужителями».

Начался этот год для Мурзакевича тяжёлою утратою. Его жена, страдавшая чахоткою, слегла в постель и 4-го марта умерла. Всякому известно, какое это великое горе для священника – потерять жену, – как ломает это горе всего человека, превращая несчастного вдовца из жизнерадостного и деятельного человека – в унылого, преждевременно стареющего ипохондрика, как будто забытого Богом и людьми. А у о. Никифора было 7 человек детей, мал мала меньше, и дряхлая старушка-мать.

Похоронив жену, он «впал в задумчивость и какое-то равнодушие», – рассказывает его сын Иван. «Было заметно, что, бывший до того времени трудолюбивым писателем, он только об одном теперь заботился, как бы устроить и учить своих детей, тогда как при жизни жены вся забота о домашнем благосостоянии лежала на её попечении». А ту ещё «собратья по сану» не упускали случая добавить лишнюю каплю горечи в его и без того горькую чашу. В самое Вербное воскресенье 1812 года приехал в Смоленск новый архиерей Ириней, «муж учёный, затворник», – по отзыву Мурзакевича. Вскоре же по приезде он обратил внимание на о. Никифора; сам писатель, он оценил его «Историю Смоленска» и хотел наградить его саном протоиерея. Но нашлись среди членов консистории лица, представившие преосвященному, что-де Мурзакевич и без того достаточно уже награждён, и как «неучёный» не может быть удостоен сана протоиерея».

Когда началось усиленное движение войск через Смоленск, Мурзакевичу пришлось туго. «Съестные продукты вздорожали вдвое, и приходилось подумывать об экономии в припасах. 28-го июля, в день Одигитрии Божией Матери, священник Мурзакевич уже не устраивал обычного по случаю храмового праздника обеда. В это время он почувствовал всю тягость и безнадёжность своего личного положения: семеро детей, старушка-мать, тётка, сиротка Софья, взятая на воспитание – такое большое семейство, при недостатке средств, невольно заставляло его задумываться. Ужас грабежа и разорения живо представлялся его воображению. Свояк его, полковой священник Левицкий, взялся довезти до Вязьмы его старшую дочь и сына, остальные все остались на его попечении». От нерешительности, а может быть, и от безденежья, Мурзакевич мешкал, да мешкал, пока вовсе не промешкал возможность бегства. Его обычное горе-злосчастье с ним не расставалось. «На всякий случай он купил себе лошадь, но когда началось в городе смятение и поголовное бегство жителей, её ночью увели со двора. Пришлось поневоле остаться в Смоленске».

Поведение о. Никифора Мурзакевича в дальнейших событиях, грозно нахлынувших на Смоленск, было из тех, которые следовало бы определять «героическими», если бы не были они так просты и естественны, что столь пышное слово решительно оказывается не у себя дома. Вел себя, как следует вести человеку, оставшемуся при своём месте и решившемуся исполнять свой долг. Во время боя под Смоленском он, по вызову Паскевича, на бастионах исповедует и причащает раненых, ободряет и утешает смущённых солдат. Генерал Паскевич на бастионе горячо благодарил о. Никифора и занёс его имя в свою записную книжку. А тем временем дом Мурзакевича расстрелян неприятельскими ядрами. Священник переходит «для безопасности» в церковь, где укрылось несколько прихожан, и, чтобы их ободрить, «перед образом Спасителя стал править молебное пение». «Едва кончил, как влетела в церковное окно бомба и лопнула; черепьями побила стёкла и стены, а духом поломало клиросы, меня же сильно толкнуло в алтарь, между тем стоявшего со мной рядом лекарского ученика (подошедшего исповедоваться) ушибло доскою с клироса».

Сын о. Никифора рассказывает, что в этот момент все пали на землю, а они, дети, громко заплакали, будучи уверены, что отец их убит. Когда же дым немного рассеялся, они увидели отца, стоявшего в алтаре в облаках дыма, но целого и невредимого. Со слезами стали просить они отца уходить из города, говоря, что больше ни минуты не останутся в нём, посреди таких ужасов.

«После сего, – рассказывает о. Никифор, – распрощавшись с прихожанами, взяв детей, хотел выйти из города, но, удерживаемый престарелой матерью и советом прихожан, недоумевал». Слёзы детей, наконец, осилили сыновнее чувство о. Никифора к матери, и он решился идти. Забрав с собой кое-что из одежды и навьючив узлами дворовую женщину свою, семья о. Никифора, старясь прикрывать головы узлами, вышла из дому по направлению к Днепру. Проходя мимо собора, решились зайти туда, чтобы помолиться в последний, быть может, раз в жизни.

«С общего совета и после слёзных просьб дряхлой матери, в виду недостатка денег и неимения подводы для бегства, решено было остаться в соборе, где, на обширных хорах, свободно можно было некоторое время укрываться от неприятелей. Из высоких круглых окон соборных смотрели дети о. Никифора на город: он виден был весь как на ладони и, словно ветром, был весь объят пламенем».

Оставшись таким образом бедовать в Смоленске, о. Никифор, под пулями и ядрами, всё хлопочет об одном, как бы ему уберечь церковное имущество. 6-го августа в 8 часов утра вошёл в Смоленск Наполеон. Прислуга Мюрата стала грабить архиерейскую ризницу. Мурзакевич идёт к Мюрату и князю Понятовскому, говорит с последним по-латыни и добивается прекращения церковного грабежа, назначения караула к собору и церквам, чтобы спасти их от мародёрства, а также освобождения некоторых пленных. «Многие жители, узнав об этом, переселились в собор со своим имуществом и теснились в нём около двух недель, пока не получен был приказ французского правительства – расходиться по своим домам». «13 августа велено было жителям выходить из собора и располагаться по уцелевшим домам. Переселился в свой дом и о. Никифор. Хотя нужда в пропитании доходила до того, что не брезгали и остатками от французских боен, тем не менее, о. Никифор со своими сыновьями, Костей и Иваном, ежедневно, до самого Успенья, ходил к русским раненым, за городом, на кирпичных заводах, и носил им воду, овощи и яблоки. Благодаря этому, некоторые из них выздоровели, а один – вахмистр Никитин, остался в Смоленске и служил при военном госпитале на Казанской улице, сохраняя до самой смерти горячую признательность о. Никифору за спасение ему жизни. Свободному доступу Мурзакевича повсюду способствовали, кроме его священнической одежды, и его энергия, доходившая до дерзости, перед которой отступали невольно неприятели, а самое главное – благородство его поступков и человеколюбивый характер его действий и хлопот, пред чем не могли не преклоняться с уважением французы» (Орловский).

Французы оставили для богослужения собор и три церкви. Остальные были обращены в госпитали, тюрьмы, а то и просто конюшни. В городе хозяйничал интендант Виллебланш, во главе русского муниципалитета. Француз употреблял все усилия, чтобы ввести некоторый порядок, но его усердие разбивалось о совершенное бездействие муниципалитетных чиновников из русских. Я уже говорил об этом в «Наполеоне Пугачёве». За смертью соборного священника о. Василия Шировского, о. Мурзакевич становится как бы духовным главою города. Живший «раньше в соборе бизюковский архимандрит Иосиф, дряхлый старец, передал с ведома прот.<оиерея> Зверева ключи от собора о. Никифору, который упросил французских властей вывести из собора караул, нарушавший святость места. Просьба энергичного священника, уже известного французскому начальству по его прежним сношениям с ним, была уважена, и караул был удалён из собора, и к запертым на замок его дверям был приставлен один часовой». В это время (12 октября) о. Никифору пришлось присутствовать при расстрелянии известного П. И. Энгельгардта [2].

Положение Мурзакевича было терпимо до тех пор, покуда французская армия находилась в Москве. Но уже ожидание её обратного движения принесло большие неприятности. Собор отняли, потому что Наполеон лично облюбовал его под хлебный магазин. Затем «кригс-комиссар Сиов и интендант Виллебланш 25-го октября призвали к себе Мурзакевича и сначала советовали, а потом стали и требовать, чтобы он встретил Наполеона с наличным городским духовенством насколько возможно торжественнее.

«Отказаться от этой тяжёлой обязанности – значило навлечь на себя и на город кару; а принять её – и того хуже: это значило бы оказаться изменником своему государю, уронить себя в глазах сограждан и подвергнуться потом суду и строгому наказанию.

В конце концов, о. Никифор решился, рискуя всем своим будущим, встретить Наполеона, чтобы спасти родной город и его храмы от разорения.

Уведомив протопопа Зверева и о. Якова Соколова (больше в городе не было священников), он утром 27-го октября пошёл в собор, взял там ризы и крест и с подошедшими двумя священниками отправился к Днепровским воротам, где уже ожидало Наполеона в полном составе всё городское французское начальство. Продрогнув на холоде, Мурзакевич и его два сослуживца, с разрешения начальства, разошлись по домам. Отец Поликарп сказал: «Наполеона не будет».

В этот день Наполеон, действительно, не прибыл в Смоленск (Орловский).

А на завтра приключилась о. Никифору случайная встреча с ним, которая впоследствии дорого обошлась злополучному попу. «28 октября о. Никифор был приглашён к больному мещанину, Ивану Кроткому, жившему у Днепровских ворот, отслужить молебен. Взяв с собою чёрствую просфору для больного, а сыну Ивану поручив нести ризы, о. Никифор отправился в путь. Погода была настоящая зимняя: мороз доходил до 120 при сильном ветре. Дорога по улице была покрыта снегом, который настолько был притоптан проходившими солдатами, что обратился в зеркальную поверхность. 

 «Перейдя верхнюю базарную площадь (ныне “Сенную”), о. Никифор с трудом стал спускаться с горы мимо присутственных мест к Троицкому монастырю. Между монастырём и соборною горою в то время был “сухой ров”, через который перекинут был мост.

Не успел о. Никифор дойти до монастыря, как к нему подъехал французский жандарм и сообщил, что идёт Наполеон. Растерявшись от неожиданности, о. Никифор крикнул сыну: “давай ризу”. Кое-как успел он надеть на себя епитрахиль, и в этот момент подошёл к нему военный губернатор Жомини, знавший его лично, и сказал по-латыни: “Ecce Napoleon”. О. Никифор торопливо снял с головы шапку и, подняв глаза, увидал возле себя самого Наполеона. Взглянув на растерявшегося священника, стоявшего без шапки, с епитрахилью на груди и с просфорою в руках, Наполеон спросил его: “Pope?”. – “Так”, – отвечал о. Никифор по-латыни и сунул ему в руку просфору. Наполеон, не глядя и не останавливаясь, передал её какому-то генералу и проследовал дальше».

Французская армия пришла в Смоленск в очень печальном состоянии, голодная, злая и тотчас же начала грабить. 30-го октября польские солдаты напали на Одигитриевскую церковь, разбили дверь и стали грабить спрятанные здесь церковные и обывательские вещи. О. Никифор, услыхав шум, прибежал сюда и начал отнимать их. Поляки избили его почти на смерть, порубили саблею по голове, а один ударил шпорою в бок. Полуживой он был отнесён в свой дом, но крепкая натура вынесла эти побои, хотя была надломлена ими. Оказалось, что «на грабёж навёл поляков их полковник Костенецкий, который так сочувствовал невинному Энгельгардту и который сам же в это самое утро посоветовал Мурзакевичу перепрятать вещи в другое место. Ему нужно было только разузнать, где будут спрятаны эти вещи. К счастью, вещи, спрятанные раньше под колокольню, в том числе и серебряная риза с иконы Одигитрии, остались целы от грабежа» (Орловский).

В полночь 5-го ноября французы покинули Смоленск, а уже утром в 7 часов вошли в него русские войска. Три месяца Смоленск находился во власти неприятеля. За это время о. Никифор лишился двух дочерей и сам после перенесённых тревог и лишений, и побоев, чувствовал себя очень плохо. «Ещё хуже было его душевное состояние. Припоминалась встреча с Наполеоном, и являлось опасение, как бы не подвергнуться за это ответственности» (Орловский).

Действительно, «едва начальство пришло», Мурзакевич был обвинён в государственной измене и впал в руки грозного следователя, всё того же арх.<иепископа> Феофилакта Рязанского (Русанова).

«19 декабря Феофилакт приехал в Смоленск, а 20-го Мурзакевич записал в своём дневнике:

“Потребован к синодалу по доносу николаевского протопопа Алексея Васильева. Рассказать откровенно всё, со мною случившееся.

– Зачем встречал Наполеона?

Отвечал:

– Чтобы спасти храмы Божии: первосвященник иудейский Иоддай встречал язычника Александра Македонского, а папа Лев Святый – Атиллу у врат Рима, угрожавшего граду разорением”».

Ревнителя не по разуму начальство предало уголовному суду.

24-го декабря Феофилакт запретил священнослужение Мурзакевичу, прот.<оиерею> Звереву и свящ.<еннику> Якову Соколову.

В тот же день Феофилакт писал Иринею: «Рекомендую вашему преосвященству от священника Мурзакевича немедленно отобрать объяснение, какие он имел побуждения от бывшего здесь французского правительства принять на себя поручение касательно хранения ключей от собора, ризницы и кладовых? Кроме принадлежащего архиерейскому дому и собору, не хранилось ли тогда в оных и французское имущество? В какое именно время принял он на себя оное поручение? Что именно в сих кладовых теперь находится? Для освидетельствования чего без отлагательства употребить ректора и префекта семинарии при депутате от градской полиции. Сверх того разведать: не был ли священник Мурзакевич и иные, а особенно помощник консисторского секретаря, употребляемы от помянутого правительства и в другие дела? Сам он, Мурзакевич, сознавался предо мною, что с духовными, которых имён не упомню, выходил навстречу французскому императору Наполеону в церковном облачении и с крестом, и поднёс ему просфору».

Феофилакт судил, если не милостиво, то быстро. Уже 17 января «подсудимым было официально запрещено священнослужение, благословение рукою и отлучка из города, и взяты в том подписки». Были отобраны у них и ставленнические грамоты, но они и без того сгорели в смоленском пожаре». Дело же о встрече Наполеона, с резолюциею Иринея и отзывом Феофилакта, было отправлено 23-го января 1813 года на рассмотрение Святейшего Синода.

В начале июня 18133 года последовал указ Св. Синода от 18-го мая, которым все распоряжения Феофилакта по делу Мурзакевича и его сослуживцев были утверждены. Епископу же Иринею предписывалось уведомить Синод о решении по этому делу гражданского начальства.

«Между тем, дело было передано в смоленскую уголовную палату. Феофилакт 7-го сентября уехал в Могилёв, а Ириней был перемещён в Киев со званием епископа чигиринского и викария киевской митрополии».

5-го сентября 1813 года прибыл вновь назначенный в Смоленск епископ Иоасаф (Сретенский), бывший викарий новгородский. «По виду суровый, по душе благий», – замечает о нём о. Никифор. Правил он смоленскою епархией до 1821 года и оставил по себе память «юриста, практикою усвоившего знание законов». При нём дело Мурзакевича приняло благоприятный оборот.

Прежде всего, смоленская уголовная палата решением своим от 24 марта 1814 года оправдала подсудимых священников.


[1] Историк Смоленской епархии рассказывает о нём, что он снисходительно сносил даже очень резкие грубости духовных лиц, наказания употреблял самые мягкие, большею частью только для того, чтобы «попугать», как он выражался, не делал никогда грозных окриков во время богослужения за ошибки чтецов или певцов, окриков, от которых смешавшийся в службе ещё более смешивался и приходил в тупик, а публика смущалась и приходила в соблазн; за литургией в одной сельской церкви, в присутствии преосвященного, дьякон начал читать не то евангелие; испуганный священник делал ему всякие предостерегательные знаки через престол, но преосвященный только заметил ему кротко: «Оставь его, теперь и не время, и не место прерывать читающего; хотя он и не то читает, но, всё равно, святое» (Знаменский).

[2] Тоже весьма поблекнувшая героическая легенда 1812 года.

Страницы